Инна Баринова – Первый эскиз новой жизни (страница 13)
— Ты... — начала Алиса.
— Я предупреждала, Лучница, — перебила Вика. — Дима — не твой. И вообще, ты здесь никто. Теперь у нас есть доказательства. Так что будь хорошей девочкой и сиди тихо.
Алиса вышла в коридор. Лифт. Улица. Холодный ночной воздух, ударивший в лицо. Она шла, не разбирая дороги. Ноги несли сами. Мимо проносились машины, кто-то кричал вслед, но она не слышала. Она шла и смотрела перед собой пустыми глазами. Внутри ничего не было. Стыд придет потом. Боль придет потом. Сейчас была только ледяная пустота и одно слово, стучащее в висках: «Сломали».
В общежитие она вернулась под утро. Лиза спала. Таня в наушниках, как всегда. Алиса разделась, залезла под душ и включила ледяную воду. Стояла под струями, пока кожа не посинела. Потом легла на кровать лицом к стене и закрыла глаза. В телефоне, который она не включала, уже были сотни уведомлений. Фото разлетались по чатам. Но ей было все равно.
Глава 15. Звонок маме
После той ночи Алиса перестала существовать. Она ходила на пары, потому что надо. Садилась на свое место, потому что так принято. Смотрела в доску, потому что там что-то писали. Но внутри была пустота. Абсолютная, черная, вымораживающая.
Она не ела. Не потому, что не хотела — просто забывала. Желудок сжался и перестал подавать сигналы. Она не спала. Лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, пока за окном не начинало светать.
Фото разлетелись. Она знала это, даже не заходя в интернет. По взглядам в коридоре. По шепоту за спиной. По тому, как парни теперь смотрели на нее — не с презрением даже, а с каким-то липким, брезгливым любопытством. Как на вещь. В групповых чатах ее отмечали в новых постах. Кто-то сделал мем из ее фотографии. Кто-то написал:
Она удалила все приложения. Выкинула сим-карту. Купила новую, чтобы не видеть уведомлений. Но фотографии остались. Они жили своей жизнью. Пересылались, сохранялись, комментировались. Алиса знала: это навсегда.
Прошло три дня. Или четыре. Она потеряла счет. Коля приходил, садился рядом, что-то говорил. Она кивала, но не слышала. Он тряс ее за плечи, заставлял пить воду, есть бутерброды. Она подчинялась механически, как робот.
— Алис, ну пожалуйста, — умолял он. — Ну не молчи. Скажи хоть что-нибудь. Я пойду в полицию. Я пойду к ректору. Я их всех...
— Не надо, — сказала она впервые за долгое время. — Бесполезно.
— Но они же...
— Коля, уйди. Пожалуйста. Я хочу одна.
Он уходил. Возвращался через час. И снова уходил.
Алиса сидела в библиотеке, в самом дальнем углу, где никто не ходил. Смотрела в стену и думала. Думала о том, что мама была права. Москва — злой город. Что она не справилась. Что она слабая, глупая, провинциальная. Что Вика выиграла. Что жить больше незачем.
В пятницу вечером телефон зазвонил. Алиса посмотрела на экран. Мама. Она смотрела на фото мамы — улыбающаяся, в платке, на фоне их маленького домика — и чувствовала, как внутри что-то разрывается. Она хотела ответить. Хотела закричать в трубку: «Мама, забери меня отсюда! Мама, они меня убили! Мама, я больше не могу!» Она нажала на ответ.
— Алло, доченька! — голос мамы был радостным, звонким. — А я тебе звоню, звоню, а ты не берешь. Уже волноваться начала. Как ты там?
Алиса открыла рот. И не смогла произнести ни слова.
— Алиса? Ты чего молчишь? Слышно меня?
— Слышно, — выдавила она. Голос сел, охрип.
— Что с голосом? Простыла? Я же говорила, одевайся теплее. В Москве ветра, не то что у нас.
— Не простыла. Все нормально.
— Ну и хорошо. А я чего звоню — папа привез с рынка яблоки, такие вкусные. Я думаю, может, посылку тебе собрать? Сухофруктов, орешков? Ты же там, поди, полуфабрикатами питаешься.
— Мам... — Алиса зажмурилась. — Мам, я...
— Что, доченька?
Слова застряли в горле. Как их сказать? Как объяснить, что ее раздели, сфотографировали голой и выложили в интернет? Что одногруппники шарахаются, как от чумы? Что жить не хочется?
— Я... скучаю, — выдохнула она.
— И мы скучаем, родная. Но ты же у нас умница, ты справишься. Учеба же хорошая? Преподаватели хвалят?
— Хвалят.
— Ну вот видишь. А с ребятами как? Подружилась?
Алиса закрыла глаза. Перед глазами встали лица. Вика, улыбающаяся. Света, срывающая одежду. Карина, отводящая глаза. Парни с телефонами.
— Подружилась, — сказала она.
— Ну и славно. Ты главное не стесняйся, будь проще. У нас вон я на заводе тоже сначала со всеми не ладила, а потом ничего, притерлись. Главное — характер показывать. Чтобы знали, что ты не тряпка. Терпи, дочка. Ты же взрослая уже. Учись выстраивать отношения.
— Терпи, — повторила Алиса.
— Да. Все через это проходят. И ничего, живы-здоровы. Ты у меня сильная, я знаю.
Алиса смотрела в стену библиотеки. Серую, облупившуюся, с надписями, оставленными студентами. Кто-то написал маркером: «Все будет хорошо».
— Сильная, — повторила она.
— Ну все, доченька, целую. Ты кушай хорошо, не экономь. Деньги пришлем. Как будут, так сразу. Любим тебя.
— Я вас тоже, мам. Пока.
Она нажала отбой и долго сидела, глядя на погасший экран. Терпи. Будь проще. Выстраивай отношения.
Мама не знала. Мама не могла знать. Мама думала, что дочка в безопасности, в хорошем университете, среди хороших людей. Мама верила в светлое будущее.
Алиса убрала телефон в карман. Замок щелкнул где-то глубоко внутри. Последняя дверца, за которой еще теплилась надежда на спасение, захлопнулась. Она не расскажет. Никому. Она сама справится. Или не справится — какая разница?
В общежитие она вернулась поздно. Лиза красила ногти и даже не подняла головы. Таня в наушниках смотрела в ноутбук. Алиса легла на кровать, лицом к стене. В кармане завибрировал телефон. Новое сообщение. Она не стала смотреть. Знала, что там. Очередное фото, очередной комментарий, очередная гадость.
Она закрыла глаза. В голове крутились мамины слова: «Терпи, дочка. Ты же взрослая». Взрослая. Взрослые не плачут. Взрослые не жалуются. Взрослые терпят. Она будет терпеть. Сколько сможет.
Глава 16. Невидимка
После того звонка что-то сломалось окончательно. Алиса перестала вставать по утрам. Не то чтобы она решила не ходить на пары. Просто в понедельник утром она открыла глаза, посмотрела на серый потолок общежития, на свет, пробивающийся сквозь грязное окно, на Лизу, которая красила ресницы перед зеркалом, и поняла: не могу.
Она просто не могла заставить себя подняться. Тело стало ватным, тяжелым, будто налитым свинцом. Каждое движение требовало нечеловеческих усилий. Даже дышать было трудно. Она закрыла глаза и провалилась обратно в сон.
— Ты что, спишь? — голос Лизы пробился сквозь пелену. — Пары через час.
Алиса не ответила.
— Ну и оставайся, — Лиза пожала плечами и вышла, хлопнув дверью.
Алиса осталась одна. Лежала, глядя в стену, и слушала тишину. Где-то за стеной гремели ведра уборщицы. В коридоре кто-то кричал: «Ленка, пожрать дай!». Жизнь шла своим чередом. Мимо нее.
Она снова закрыла глаза. Во вторник повторилось то же самое. И в среду. Коля названивал, писал, стучался в дверь. Алиса не открывала. Лежала, глядя в потолок, и слушала, как он кричит за дверью:
— Алис! Алиса, открой! Я знаю, что ты там! Ты хоть ешь что-нибудь?
Она молчала. Потом его голос стихал. Он уходил. Возвращался через несколько часов. Снова стучал. Снова кричал.
— Алис, ну пожалуйста! Я не уйду!
Она не открывала. Он уходил. В четверг она попыталась встать. Голова закружилась так, что пришлось ухватиться за стену. Ноги подкашивались. В зеркале напротив она увидела чужое лицо — осунувшееся, серое, с темными кругами под глазами и запекшимися губами.
— Это я? — спросила она вслух.
Зеркало не ответило. Она добрела до кухни, налила воды из-под крана, выпила. Желудок скрутило спазмом. Она согнулась над раковиной, но вырвать было нечем. Вода. Последние три дня она пила только воду. На столе в кухне кто-то оставил недоеденную булку. Алиса взяла ее, откусила кусок, прожевала с трудом. Еда показалась безвкусной, как картон. Она вернулась в комнату и снова легла.
В пятницу в дверь постучали. Не Коля — стук был другой, уверенный, требовательный.
— Алиса, открой. Комендант.
Она не шевельнулась.
— Алиса, я знаю, что ты там. Если не откроешь, вызову охрану и взломаем дверь. У тебя есть три минуты.
Она встала. Медленно, держась за стены, подошла к двери. Открыла. На пороге стояла женщина в строгом костюме — комендант общежития, та самая, которую все боялись. За ее спиной маячила баба Зина с вахты.
— Так, — комендант окинула Алису взглядом с ног до головы. — Ты на занятия ходишь?