Инна Баринова – Не та что ушла в монастырь (страница 11)
Она отводит взгляд. Ей неловко, но приятно. Ей очень приятно.
— Расскажи мне ещё что-нибудь, — просит она.
— О чём?
— О себе. О чём угодно.
Он рассказывает. О том, как в армии они с ребятами смотрели на звёзды и гадали, есть ли там жизнь. О том, как в детстве он разбил окно в школе и его чуть не выгнали. О том, как он впервые влюбился — в 14 лет, в учительницу литературы.
Анна слушает, смеётся, задаёт вопросы. Она не заметила, как съела все конфеты. Не заметила, как перестала дрожать. Она замечает только, что смотрит на его губы. Когда он говорит, когда смеётся. Она хочет прикоснуться к ним. Она хочет, чтобы он прикоснулся к ней. Она пугается этой мысли. И не пугается.
— Анна, — говорит он. — Ты смотришь на меня.
— Я... я слушаю.
— Ты не слушаешь. Ты смотришь.
Он встаёт из-за стола. Подходит к ней. Останавливается в шаге.
— Я могу поцеловать тебя? — спрашивает он.
Анна смотрит на него снизу вверх. Ей 27 лет, и её никогда не целовали. Её губы помнят только причастие.
— Я... я не знаю, — шепчет она.
— Я спрошу ещё раз. Можно?
Внутренний голос, который молчал весь вечер, просыпается:
— Можно, — шепчет Анна.
Он наклоняется. Медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстраняется. Его губы касаются её губ. Мягко, нежно, почти робко. Анна закрывает глаза. Она не знала, что поцелуй может быть таким. Не тем, о чём шептались подружки в школе. Не тем, что показывают в фильмах. Он — тихий. Как молитва. Как первый снег. Она чувствует его дыхание, вкус мяты, тепло его рук, которые ложатся ей на плечи. Она не думает о Боге. Не думает о грехе. Не думает о чистоте. Она думает только о том, что сейчас, в эту секунду, она живёт. Поцелуй заканчивается. Сергей отстраняется, смотрит на неё.
— Анна, — говорит он. — Я...
— Не надо ничего говорить, — перебивает она. — Просто... побудь со мной.
Он кивает.
Они переходят в комнату. Анна садится на кровать. Сергей садится рядом.
— Тебе пора? — спрашивает она, но в голосе нет желания, чтобы он ушёл.
— Мне не пора, — отвечает он. — Я никуда не спешу.
Он берёт её за руку. Переплетает пальцы.
— Анна, — говорит он. — Я не буду делать ничего, чего ты не хочешь. Я обещал. Но я хочу, чтобы ты знала: я хочу быть с тобой. Не сегодня. Не завтра. Но я хочу, чтобы ты стала моей.
Анна смотрит на их переплетённые руки. Его — большая, тёмная. Её — маленькая, бледная.
Она думает о том, что завтра должна открыть дневник и написать: «Я поцеловала мужчину. Я пала». Она думает о том, что через неделю должна была уехать в монастырь. Она думает о том, что игуменья Серафима сказала: «Приезжай с открытым сердцем». Её сердце открыто. Открыто так, как никогда.
— Сергей, — говорит она. — Я...
Он наклоняется и целует её снова. Дольше. Глубже. Анна чувствует, как его руки скользят по её спине, как её тело тянется к нему. Она не отстраняется. Она не говорит «нет». Она не говорит «остановись». Она обнимает его за шею и отвечает на поцелуй.
Сергей отстраняется. Дышит тяжело.
— Анна, — голос у него хриплый. — Если ты хочешь, чтобы я ушёл — скажи сейчас.
Она смотрит на него. Его глаза — тёмные, расширенные. Она видит в них желание. И она видит в них вопрос.
Анна открывает рот.
— Останься, — говорит она.
Сергей смотрит на неё секунду. Потом снова целует — уже не нежно, а жарко, требовательно. Он толкает её на кровать.
Анна лежит на спине, глядя в потолок. Над ней — Сергей. Его руки на её теле. Его губы на её шее. Она чувствует, как её свитер задирается вверх. Холодный воздух касается живота. Она чувствует, как его рука скользит под одежду.
— Сергей, — шепчет она. — Может быть...
Он целует её, заглушая слова. Её тело реагирует на него. Она не хочет этого или хочет? Она не понимает. Всё смешалось: желание и страх, нежность и паника. Его рука расстёгивает пуговицу на джинсах.
— Сергей, — говорит она громче. — Я не...
— Тш-ш-ш, — шепчет он. — Всё хорошо. Ты хотела этого. Ты сама сказала «останься».
Она хотела? Она сказала «останься». Она сказала. Это правда. Она закрывает глаза. Над ней — потолок. Старый, облупленный потолок с трещиной. Трещина похожа на крыло ангела.
Она пытается представить его. Ангела. Спасителя. Единственного мужчину, который её не предаст. Но перед глазами — только потолок. И трещина. И тяжёлое дыхание Сергея над ухом. Она закрывает глаза. Она не знает, что через несколько секунд граница будет пересечена. Что она перестанет быть «чистым сосудом». Что Бог, которому она обещала себя, получит назад не дар, а то, что у неё отняли. Она не знает, что эта ночь станет концом одной жизни и началом другой — тёмной, долгой, одинокой. Она знает только одно: она сказала «останься». И теперь уже ничего не остановить.
Сергей тянет её свитер вверх. Анна чувствует, как ткань скользит по коже. Она открывает глаза и смотрит в сторону — на дверь в прихожую. Дверь открыта. В коридоре горит свет. Она видит порог — ту самую линию, которую переступила час назад.
Порог между «до» и «после». Между той Анной, которая верила, что Бог её защитит, и той, которая сейчас поймёт, что защищать её некому. Она смотрит на порог и думает:
Глава 11. Железо и мёд
Она смотрит на потолок. Трещина. Она помнит эту трещину. В прошлом году, когда лили крышу, протекла вода, и штукатурка пошла полосой. Она тогда думала: надо бы заделать. Но не заделала. Теперь трещина похожа на крыло. Ангельское крыло.
Она не знала, что мужчина может быть таким тяжёлым. В её мире мужчины были лёгкими — на иконах, в молитвах, в воспоминаниях. Отец подбрасывал её до потолка, и она летела. А этот — давит. Прижимает к кровати, как доску к верстаку.
На столе стоит ваза с мёдом. Она поставила её сегодня утром. Думала: «Сергей будет пить чай, может быть, захочет мёду». Глупо. Какая глупость. Он не пьёт чай с мёдом. Он пьёт кофе. Чёрный. Она знает это. Но всё равно поставила вазу.
Теперь мёд пахнет скипидаром. Это странно. Мёд должен пахнуть цветами, липой, летом. А пахнет скипидаром — острым, химическим, чужим. Может быть, это не мёд. Может быть, это она. Может быть, она пахнет скипидаром.
Ткань рвётся. Она слышит это отчётливо — треск, как будто разрывают бумагу. Бумагу. Да, как бумагу. Её платье. Светлый свитер, который она купила в секонд-хенде. Он был такой мягкий, такой тёплый. Она так радовалась ему. Она думала: «Я больше не ношу чёрное. Я ношу светлое. Я изменилась». Теперь он рвётся. Звук такой, будто рвут что-то неживое. Может быть, это не её. Может быть, это платье само по себе. Оно рвётся, а она здесь ни при чём.
Кто-то кричит на улице. Женщина. Старая женщина.
— Кис-кис-кис! Кис-кис-кис!
Она зовёт кота. Каждую ночь она зовёт кота. Анна слышит её всегда, когда не может уснуть. И сейчас она зовёт.
— Кис-кис-кис!
Анна думает о коте. Какой он? Рыжий? Чёрный? Может быть, полосатый. Она его никогда не видела, только слышала. Каждую ночь. Кис-кис-кис. Голос такой обычный. Такой нормальный. А здесь, в этой комнате, происходит что-то, что не должно происходить. И этот голос — как ниточка к нормальному миру. Миру, где люди ищут котов. Где никто никого не давит. Где платья не рвутся.
— Кис-кис-кис!
Анна смотрит в потолок и слушает голос. Она пытается быть там, на улице, с женщиной. Она ищет кота. Рыжего. Полосатого. Он здесь, под кустом. Она видит его. Она протягивает руку. Кот трётся о её ладонь. Мурлычет.
— Кис-кис-кис.
Сергей. что-то говорит. Сергей. Она слышит его голос, но не понимает слов. Голос тяжёлый, как и он сам. Слова падают на неё, как камни. Она не хочет знать, что он говорит. Она закрывает уши. Внутри.