Ингрид Рохас Контрерас – Плод пьяного дерева (страница 8)

Мы с Кассандрой в страхе забрались к маме на колени. Я поверить не могла, что мы видели кольцо девочки, которая только что погибла. Мама спокойно нас обняла.

– Мама, – пролепетала Кассандра, – они убили девочку.

– Ничего не поделать, – ответила мама, – значит, пришло ее время. От смерти не убежишь. – Она причесывала нам волосы рукой. Пальцы глубоко зарывались в мои густые прядки. Я подняла голову и посмотрела на мамин нос, на ее изогнутые брови.

Петрона в углу проговорила:

– Девочки испугались, сеньора? – Это был не вопрос, скорее наблюдение.

Я по привычке посчитала количество произнесенных слогов, соединяя кончики большого и остальных пальцев, и изумленно вытаращилась на сидевшую в углу Петрону. Десять.

Она наклонилась вперед; волосы у нее были черные, короткие.

– Моя младшая сестренка тоже боится, – сказала Петрона.

Тринадцать… Я попыталась перехватить взгляд Кассандры, но та ушла в свои мысли.

Мама обняла нас за шеи. Мама всегда говорила, что жизнь как цунами: способна вмиг унести и отцов, и деньги, и еду, и детей. Мы ничего не контролируем, пусть все идет своим чередом.

Петрона села на колени рядом с кроватью.

– Ниньяс 14. – Она потянулась и погладила спину Кассандры. – Не бойтесь. Та девочка наверняка и не заметила, как умерла.

Я попыталась сосчитать слоги, но сбилась со счета, а Кассандра приподнялась и оперлась на локоть.

– Они хотели взорвать банк? Но зачем убивать девочку? Она же была маленькая, как Чула, мама.

Мама накрыла рукой мое ухо.

– Значит, пришло ее время. От смерти не убежишь, – повторила она, а потом повторила еще раз. Она повторяла эти две фразы, как стихотворение.

Петрона крутила в пальцах кружево, которым были оторочены мамины простыни. Потом зажала простыню в кулак.

– Но вы же видели, – сказала я, – ее нога валялась отдельно!

– Она ничего не почувствовала, – ответила мама и снова повторила свое стихотворение про смерть.

Я положила голову ей на грудь и уставилась на белое одеяло. Мой взгляд скользнул по его мягким складкам к изножью кровати, к телевизору, стоявшему в кремовом шкафчике между маминым и папиным платяными шкафами. По телевизору шла реклама; экранчик вспыхивал лаймово-зеленым, фиолетовым, красным.

Воображение нарисовало мертвую девочку за минуту до взрыва, как та сидела живая на заднем сиденье машины, а отец повернулся к ней и тихо произнес: «Я скоро буду». Открыл дверь с водительской стороны, захлопнул. А потом…

Потом взрыв. И все разлетается в стороны. Ручки, ножки – все в разные стороны; части девочки разбрасывает вокруг вместе с частями машины.

– А можно туда поехать и посмотреть?

Мамина рука застыла в моих волосах.

– Зачем?

Кассандра с усилием отвернулась от телевизора и уставилась на меня вслед за мамой. Петрона отпустила простыню, и та сморщенным холмиком опустилась на кровать.

– Да так, посмотреть, – ответила я. – Хочу увидеть, как теперь выглядит та улица.

– В такие дни, Чула, лучше сидеть дома, где никто тебя не увидит.

– Но ты только что сказала, что чье время пришло, тому смерти не избежать, так почему бы не поехать посмотреть? Если сегодня не день нашей смерти, ничего не случится, мама.

– Если сегодня не твой день, ты не умрешь, это правда, но запомни: любопытство погубило кошку. Можно и парализованной остаться. Так бывает, когда ищешь то, что не теряла, Чула. Зачем искать неприятности на свою голову?

– Мама дело говорит, нинья, – подтвердила Петрона. – Ты ее слушай.

Я уронила голову и представила ногу в красной туфельке. За годы просмотра новостей я видела много смертей, но хуже этой еще не было. Красная туфелька моего размера алела перед глазами. Я заморгала, но продолжала видеть ее зловещий красный отпечаток на сетчатке.

Мне очень хотелось понять, каково это – умереть, но никто не соглашался говорить со мной на эту тему.

Я знала только одного покойника – дядю Пьето. На прошлое Рождество дядя был с нами и храпел в складках гамака; этим Рождеством его уже не стало. Священник на похоронах сказал, что дядя Пьето все еще жив, просто мы его не видим. Дядя был пьяницей и жил в Барранкабермехе, так что виделись мы редко. Мама сказала, что после смерти человек оживает в другом месте, но его тело закапывают в землю. И он лежит там, в земле, черви едят его кожу и глаза, но не трогают волосы, ногти, зубы и кости. В машине по пути в отель, где мы ночевали в день похорон, папа сказал совсем другое: мол, никто на самом деле не знает, что происходит с человеком после смерти.

Возможно, люди просто перестают существовать, и все.

Перестают мыслить, чувствовать, стираются с лица земли, а их место занимают другие – те, что продолжают жить уже без них.

– Но как? – спросила я.

– Да какая разница, Чула. Когда тебя не станет, ты не сможешь понять, что перестала существовать.

Мама тогда сказала:

– Хватит учить девочек своей западной философии, Антонио, ты их пугаешь.

Папа повел плечами.

– Они все равно узнают, так почему бы не узнать сейчас.

В машине Кассандра грызла ногти и вытирала руки о подол черного платья. Я же пыталась представить, каково это, когда тебя больше нет. Затаила дыхание и попробовала прогнать все мысли. Таращилась на очертания своих бедер под платьем и пыталась представить зияющее ничто, где я не думаю, не дышу, не существую и не чувствую. На несколько секунд я действительно стала большим ревущим ничто. Потом глотнула воздух ртом и испуганно вынырнула. В голову тут же хлынули мысли о смерти. Как же это ужасно – умереть! Я глубоко вздохнула и очень медленно выдохнула. Сердце бешено билось, в пальцах пульсировала кровь. Попробовала забыть о смерти, но мысли не уходили, и я, затаив дыхание, попробовала снова. Я старалась прочувствовать это ничто, чтобы запомнить его навсегда; чтобы, когда момент настанет, за долю секунды успеть осознать исчезающим разумом, что со мной происходит. Весь остаток дня я поочередно то погружалась в состояние ничто, то выныривала обратно, и меня охватывал страх; так продолжалось до вечера, пока я не уснула, уставшая и напуганная, в незнакомой кровати отеля, но спала плохо: ворочалась и ерзала всю ночь.

Лала утверждала, что нашла кого-то, кто знал, где находится место обитания благословенных душ, и этот кто-то даже видел, как благословенные души совершали переход из чистилища в неведомо-куда. Если кто-то видел благословенные души, решила я, значит, папа не прав, а мама права – после смерти люди оживают, но только неведомо-где. Хотя, конечно, Лала могла и солгать.

Но рисковать все-таки не стоит. Мы и правда могли стать паралитиками. Всякое может случиться, если мы не будем осторожны. Нам есть что терять. В нашей жизни много всего, что лучше поберечь.

Когда ушла Петрона и наступил вечер, мы закрыли окна и задернули занавески. Мама выдернула из горшка несколько стрелок алоэ, обвязала веревкой, встала на табуретку, вбила гвоздик в потолок и подвесила алоэ над дверью. Со стены посыпалась белая пыль.

– Если подвесить алоэ над дверью, оно будет впитывать всю дурную энергию, что просачивается в дом. Если растение сгниет и упадет, значит, не сработало.

А я и не знала, что дурная энергия может просочиться в дом. Глядя на алоэ, растопырившее свои колючие листья, вращающееся на веревке под призрачным ветерком, я решила, что так обращаться с растениями негуманно.

Мы с сестрой рано легли спать. А мама пошла жечь полынные сигары на всех порогах дома. Она обошла дом кругом, шаркая ногами и бормоча что-то себе под нос. У нее был медный горшочек для благовоний; она держала его за цепочку, и он качался туда-сюда у ее босых ног и следовал за ней на поворотах, вторя ритму ее тихой молитвы. Из горшочка вырывались клубочки белого мутного дыма; мы вдыхали этот дым, и во рту пахло лавандой. Я старалась не уснуть и смотрела, как молочный дым расползается и окутывает весь дом. Я думала о Петроне, о том, как та сказала, что ей нечего терять. Ее совсем не тронула красная туфелька и случившаяся с девочкой трагедия, в отличие от нас с Кассандрой. Петрона сказала, мол, девочка даже не заметила, как умерла. Она думала нас утешить, но мысль о том, что кто-то умер и не заметил, лишь наполняла меня ужасом. Потом меня убаюкал мамин шепот, и я уснула.

Тело парня нашли в роще за детской площадкой. Энкапотадос сказали, что он не имеет к ним отношения, что невинных жителей убивает полиция, но я встряхнула малыша Рамона за плечи. Теперь видишь, почему я говорю – держись от них подальше? Однако Рамон сбросил мои руки и сказал, что ему не нужны мои женские советы.

Когда малыш Рамон пропал, я пошла в кусты за хижиной и зарыдала.

В Холмах жил один старик. Мы называли его абуэло 15 Андрес, но он не был ничьим дедушкой. Абуэло Андрес сказал, что видел малыша Рамона с партизанами, что он в горах в тренировочном лагере, обучается, чтобы стать одним из них.

Абуэло Андрес, чье лицо поросло белой щетиной, не сказал, что будет с малышом Рамоном в горах. Беспокоиться будешь потом, сказал он. Беспокоиться будешь, когда он вернется.

Сколько себя помню, наши ребята уходили с Холмов в одних рубахах. А возвращались на джипах, в кожаных куртках и дорогих кроссовках «Найк». Мы знали, откуда они вернулись – из тренировочного лагеря в горах. Потом приходила колумбийская армия и убивала их. А бывало, они уходили и уже не возвращались.