Ингрид Карлберг – Альфред Нобель. Биография человека, который изменил мир (страница 112)
Эренборг привел с собой в качестве четвертого свидетеля завещания норвежца, члена своего общества. В Париже отношения между представителями стран – членов унии были куда лучше, чем на родине, где радикальные норвежские националисты начали требовать собственный флаг без знака унии и собственных дипломатов за границей. Сам Альфред Нобель в тот момент был настроен к норвежцам очень благосклонно. Норвежская армия только что закупила его бездымный порох, чего не сделала даже шведская. Но пока, в марте 1893-го, норвежский стортинг (парламент) еще не фигурировал в его завещании.
В документе, выложенном в тот день на стол в его доме на авеню Малакофф, Альфред Нобель отказался от указания конкретных сумм. Вместо этого он разделил свое состояние на процентные доли. Пятая часть отводилась двадцати двум родственникам и друзьям, названным поименно, неизвестно, каким именно. Помимо этого, небольшие доли выделялись шведско-норвежскому обществу в Париже и австрийской организации борьбы за мир Берты фон Зутнер, а также Стокгольмской высшей школе и Стокгольмской больнице. Упоминался и Каролинский институт (КИ) в Стокгольме, но тут у Нобеля имелись подробные инструкции, как использовать средства. КИ должен был создать фонд и каждые три года распределять прибыль в качестве «награды за наиболее значимое и революционное открытие или изобретение в области физиологии и медицины».
Когда это было сделано, оставалось еще почти две трети состояния. Эти средства Альфред Нобель желал передать Академии наук в Стокгольме. Он распорядился отложить их в специальный фонд, в этом случае проценты с капитала должны были распределяться в качестве премии
О каких суммах шла речь? Многочисленные приступы паники у Альфреда Нобеля по поводу финансов выглядят несколько преувеличенными и объяснялись в первую очередь отсутствием ликвидных средств. Между тем он оставался одним из крупнейших акционеров как в Товариществе нефтяного производства братьев Нобель, так и в двух динамитных трестах. К тому же он владел недвижимостью в нескольких странах, да и роялти за многочисленные патенты продолжали поступать. Когда после смерти Альфреда все было подсчитано, общая сумма составила 33 млн шведских крон (примерно 2,2 млрд крон в пересчете на сегодняшние деньги).
Но к тому моменту Альфред Нобель успел переписать свое завещание, по которому несчастный Эренборг вообще не получил никаких средств для своего бедного парижского клуба.
Богатство означало свободу. Альфред Нобель наслаждался возможностью твердо стоять на собственных ногах и смело пробовать свои силы «в области прогресса», не прибегая, как раньше, к средствам динамитных компаний. Теперь он постарался максимально снять с себя все формальные обязанности. В Сан-Ремо его уже ждала новая лаборатория.
Альфред Нобель имел обыкновение говорить, что, если у него возникает по тысяче идей в год, и хотя бы одна из них оказывается пригодной для дальнейшего использования, он вполне доволен таким исходом. Тысяча – вовсе не преувеличение. «В мозге Нобеля вертится ненормальное количество картин, которые мы называем идеями», – написал он когда-то Роберту. Он имел обыкновение составлять списки проектов. Один из последних назывался «Испытать и развивать» и включал в себя 96 потенциальных химических и технических проектов. В большинстве своем это были типичные лабораторные эксперименты, однако в списке Альфреда значились и «телеграф с невидимыми знаками», и «местное тепловое излучение как лекарство», и «введение на юге ледяных погребов». Один был посвящен искусственным алмазам, другой – «выяснить, не будет ли прививка [введение] крови выздоровевшего от скарлатины [и] тифа вакциной от этой же болезни»5.
Многие проекты касались пушек, ракет и снарядов. Весной 1893 года мысли Альфреда Нобеля занимала «летающая торпеда». Он недавно начал сотрудничество с Вильхельмом Унге, шведским изобретателем, в прошлом артиллеристом, который хотел испытать сцепление снаряда с ракетой. Боевые ракеты такого рода опробовались и ранее, задача состояла скорее в том, чтобы повысить их точность. Мечты Альфреда Нобеля улетали так же высоко в небо, как и ракеты. Он начал узнавать, нельзя ли приобрести в Швеции стрельбище для «своих работ военного направления».
Другое, более конкретное направление – попытка произвести искусственную резину и кожу из нитроцеллюлозы, одного из взрывчатых ингредиентов в его баллистите. Верил он и в перспективность производства искусственного шелка, одновременно прочитывая книгу за книгой о тайнах электричества и размышляя над новой конструкцией лампы накаливания. Среди всего этого сумбура проглядывала вновь обретенная радость творчества. Письма Альфреда снова излучают энергию и волю к жизни. Он все больше походил на Иммануила Нобеля, временами такой же жизнелюб. Когда его мучили боли в сердце, звучали совсем другие нотки: «Было бы почти жаль, если бы я сейчас испустил дух, ибо у меня в работе особо интересные начинания»»6.
В апреле 1893 года Сан-Ремо посетил профессор Аксель Кей из Каролинского института. Кей полагал, что Альфред Нобель переселился в теплые края, чтобы отдохнуть на склоне дней, однако, увидев его лабораторию, понял, что дело обстоит ровно наоборот. Аксель Кей, никогда раньше не встречавшийся с Нобелем, восхищался красотой «сказочного замка» изобретателя, а также изумительными розами, лимонами и апельсинами в его парке. Роскошь контрастировала с простотой самого Нобеля. «Скромный, непритязательный и открытый, он принял меня со всей любезностью», – рассказывал Кей в письме к своей жене. Одним из вечеров Кей посетил и «Виллу Нобель», он с восторгом писал, как «электрическое освещение вспыхивало везде, покуда [мы] шли по залам и комнатам». Задним числом профессор не мог сосчитать всех блюд, которыми его угощали, как и многочисленные изысканные вина. «После ужина – первоклассный кофе мокко, а к нему сигары, но какие сигары!!!» Хозяин захватил целую пригоршню и дал ему с собой.
Альфред Нобель обсудил с профессором некоторые свои новые медицинские идеи, тот похвалил его за создание фонда в память о матери Андриетты. «Он был тронут и обрадовался, как ребенок, когда я… показал ему, какую невероятную пользу приносит нам его фонд», – рассказал Аксель Кей. В завершение вечера Альфред предложил профессору прокатиться на своих черных русских жеребцах. Он рассказал гостю, что его кони могут пробежать за час целых три мили. «И мы отправились в путь. Было так темно, хоть глаз выколи, но пара превосходных фонарей ярко освещала ближайшие окрестности с их рощами и виллами, и все это пролетало мимо в странном мистическом мерцании, пока мы неслись вперед в темноте. <…> Вскоре я услышал с одной стороны шум моря, а с другой высветились потрясающие скалы, которые почти нависали над нами».
Когда они прощались у отеля, Альфред Нобель рассказал Кею, что упомянул в своем завещании Каролинский институт. Но о премии он ни словом не обмолвился7.
Вскоре после этого Альфред Нобель получил сообщение, которое только усилило его жажду деятельности. В связи с 300-летием Уппсальского университета философский факультет решил на юбилейных торжествах осенью того же года вручить ему мантию почетного доктора. Альфред, обычно не придававший особого значения орденам и медалям и хранивший большинство своих наград в коробке из-под обуви, на этот раз явно обрадовался. Он выразил свою глубочайшую благодарность за этот «почетнейший», но незаслуженный титул и воспринял это как поощрение к продолжению усилий. «Истинные победы нового времени – победы над грубостью и невежеством – брали свое начало в университетах, и каждый мыслящий человек должен прославлять их вклад. Мне будет приятно сделать это в Уппсале», – написал он в ответном письме8.
Когда племянник Эмануэль Нобель посетил летом того же года Париж, его потрясло обилие у дядюшки новых, в высшей степени оригинальных идей. После встречи он чувствовал себя опустошенным. По сравнению с Альфредом все остальные казались скучными и узколобыми. Возможно, это касается и его самого?
На его долю выпало попытаться воплотить в жизнь некоторые идеи дяди, в том числе пожертвование Альфредом 10 000 рублей Научно-исследовательскому институту принца Ольденбургского в Санкт-Петербурге. Пожертвование предназначалось на проведение нескольких медицинских экспериментов. Во-первых, он хотел выяснить, нельзя ли осуществить переливание крови у животных, перерезав артерии и подсоединив их напрямую друг к другу. Во-вторых, найти корреляцию между уровнем токсинов в моче и некоторыми заболеваниями, а также инициировать общее исследование функций селезенки. С большой гордостью Альфред ссылался на обнадеживающие отзывы о своих идеях «величайшего в Швеции авторитета в области физиологии» профессора Акселя Кея из Каролинского института. Он очень надеялся, что эти два научных института смогут сотрудничать9.