Ингерсолл Локвуд – Барон Трамп и его невероятное подземное путешествие (страница 7)

Снова и снова посылал я моего мудрого и бдительного маленького брата вперёд и вниз, пока наконец, стоя там и взглянув наверх, не увидел я от могучего внешнего мира лишь яркую серебряную крапинку — словно крохотный лучик света, пробивающийся сквозь булавочный прокол в занавесях твоей спальни.

Но постойте: достигли ли мы дна Колодца Великанов? Ведь пробным лотом я нахожу, что стены больше не отвесны; они уходят внутрь, и полого — так полого, что мне почти не нужна верёвка, чтобы продолжать спуск. Затеплив одну из моих маленьких свечей, я осторожно пробираюсь вдоль кромки. Через полчаса я обнаруживаю себя снова у места начала спуска. Изгиб пути был всё время одним и тем же, тогда как пробный лот неизменно показывал один и тот же уклон скальной чаши.

И тут впервые два некоторых слова, употреблённых учёнейшим Мастером из Мастеров, доном Фумом, — дотоле тайна для меня, — проступили перед моими глазами, словно написанные огненным пером на этих чёрных стенах, на тысячи футов ниже того великого мира света, который я покинул за несколько часов до того.

Эти слова были — «Воронка Полифема»!

Да, в том не могло быть сомнений: я достиг дна Колодца Великанов. Я стоял на краю Воронки Полифема!

ГЛАВА VI

МОЁ ОТЧАЯНИЕ ПРИ ОБНАРУЖЕНИИ, ЧТО ТРУБА ВОРОНКИ СЛИШКОМ УЗКА ДЛЯ МОЕГО ТЕЛА. — ЛУЧ НАДЕЖДЫ ОЗАРЯЕТ МЕНЯ. — ПОДРОБНЫЙ ОТЧЁТ О ТОМ, КАК Я УМУДРИЛСЯ ПРОНИКНУТЬ В ТРУБУ ВОРОНКИ. — МОЙ ПУТЬ СКВОЗЬ НЕЁ. — СВОЕВРЕМЕННАЯ ПОМОЩЬ БУЛЬГЕРА. — МРАМОРНАЯ ДОРОГА И НЕСКОЛЬКО ЛЮБОПЫТНЫХ ВЕЩЕЙ КАСАТЕЛЬНО ВХОДА В МИР ВНУТРИ МИРА.

Каменные стены Воронки Полифема были, по всей видимости, так же хорошо отполированы, как и стенки любой жестяной воронки, которую мне доводилось видеть на кухне замка Трампов; так что, закрепив снасти и взяв Бульгера на руки, мы заскользили вниз по склону, пропустив для безопасности линь у меня под рукой.

До дна было около сотни футов, ибо я отмерил полную длину своего линя, прежде чем добрался до вершины этого исполинского конуса, и, не желая кувырком лететь в его трубу, я поспешил затеплить свечу и осмотреться вокруг.

Ах, дорогие друзья, я и сейчас содрогаюсь — так это было ужасно, и не мудрено, ведь одного взгляда на трубу воронки оказалось довольно, чтобы понять: она слишком узка, чтобы пропустить моё тело. Мучительная мысль молнией пронзила мой ум: я совершил страшную ошибку — я принял какую-то бездонную яму за Колодец Великанов, я погубил и Бульгера, и себя в безумной, безрассудной спешке, я никогда не достигну чудесного Мира внутри Мира, и здесь, в этой непроглядной тьме, нам суждено сложить наши тела и кости.

Или, подумалось мне, быть может, и сам учёный Мастер из Мастеров, дон Фум, ошибся, допустив мысль, что труба Воронки Полифема достаточно просторна, дабы пропустить человека?

В почти исступлённом отчаянии я приблизился к жерлу трубы и, опустившись в неё, позволил телу погрузиться насколько возможно.

Меня заклинило в плечах, и после тщательного осмотра я вынужден был прийти к душераздирающему выводу, что мы с моим верным Бульгером проехали нашу последнюю милю вместе.

Нам не оставалось ничего иного, как лечь и умереть.

Лечь и умереть? Никогда! Ещё при спуске в Колодец Великанов я заметил, что его стена во многом похожа на кладку из каменных глыб. Привязав Бульгера к спине, я стану медленно карабкаться вверх с уступа на уступ, пока меня не оставят силы, а затем дождусь, когда, по моим расчётам, старая Юлиана вернётся собирать травы, и, быть может, мне удастся докричаться до неё.

В отчаянии я вздохнул и стиснул свои руки, и, сделав это, одна моя ладонь коснулась чего-то холодного и скользкого, на ощупь подобного салу. Взяв щепотку этого вещества между большим и указательным пальцем, я задумчиво растёр его, и тут луч надежды пробился сквозь тот ужасный мрак, что столь безжалостно окутывал меня. Это был чёрный графит — в том не могло быть сомнений. Он просочился сквозь какую-то трещину или расселину в Воронке Полифема, и я соскоблил его, соскальзывая вниз по стене. С этим жирным веществом, чтобы натереть им внутренность трубы воронки, а также вымазаться самому, я, быть может, ещё сумею проскользнуть в Мир внутри Мира!

Как бы то ни было, я решился на попытку, даже если оставлю часть собственной кожи на кремнистой скале.

Чтобы как следует собраться с мыслями и продвигаться шаг за шагом в том систематическом порядке, который столь характерен для всех моих удивительных подвигов, я сел и, обняв дорогого Бульгера за шею и притянув его к себе, добрых полчаса беседовал с самим собою.

Затем всё было готово к действию; и дабы доказать вам, дорогие друзья, сколь заботливо Бульгер остерегался прерывать ход моих мыслей, я должен доложить вам, что, хотя, пока я так сидел и размышлял, из расселины в скале выбрался маленький зверёк крысиного семейства — как я мог видеть при свете моей крохотной восковой свечи — и имел дерзость сначала обнюхать бульгеров хвост, а затем и игриво куснуть его, — сей прозорливый пёс даже волоском не шелохнул.

«Ум повелел — да повинуются руки!» — вскричал я, вскакивая и начиная сбрасывать верхнюю одежду. Покончив с этим, я вскарабкался на стену воронки и принялся собирать запас чёрного графита, который складывал возле отверстия трубы. Следующим делом было пропустить Бульгера сквозь трубу вперёд меня. С этой целью я запеленал его в свою одежду, наподобие мешка, и начал спускать.

Стравив шестьдесят пять или семьдесят футов линя, он достиг дна и своим громким лаем дал мне понять, что всё в порядке и я могу спускаться сам. Заслышав его голос, я несколько раз резко дёрнул линь. Он быстро уразумел моё значение и в мгновение ока не только сам выбрался из мешка, но и высвободил мою одежду, так что я мог снова втянуть линь наверх.

Следующим моим шагом было измыслить способ придать себе тяжести, когда настанет миг начать спуск, ибо я был уверен, что мне ни за что не удастся проскользнуть сквозь трубу без того, чтобы что-то не тянуло меня за пятки.

Отрезав около десяти футов верёвки, я привязал один конец этого куска к длинному обломку скалы весом около сотни фунтов. Его я положил возле устья трубы, наготове. Но теперь предстояло самое трудное — втянуть плечи внутрь, к груди, и накрепко зафиксировать их в этом положении, каковым способом я рассчитывал уменьшить свою ширину по крайней мере на целых два добрых дюйма.

Эти два дюйма, так приобретённые или, скорее, потерянные, могли стать тем средством, которое позволит мне проскользнуть сквозь трубу Воронки Полифема и достигнуть обширного подземного хода, ведущего в Мир внутри Мира. Набросив петлю на грудь, чуть ниже ключицы, я стянул плечи внутрь так туго, как только мог вытерпеть, и превратил скользящий узел в мёртвый; затем, привязав другой конец линя к стене воронки, я принялся обматывать себя, как хозяйки частенько обматывают толстую колбасу, чтобы она не лопнула. Покончив с этим, я принялся кататься в чёрном графите, покуда не измазался им с ног до головы.

Теперь оставалось лишь одно дело, прежде чем сбросить себя в трубу, — привязать груз к ногам. Это была нелёгкая задача для меня, скрученного, с руками, притянутыми к телу; но, используя скользящие узлы, я в конце концов совершил этот подвиг и, усевшись, опустил ноги в трубу и глубоко вздохнул, ибо чувствовал себя так, будто меня зашнуровали в смирительную рубашку.

Наклонившись, я окликнул Бульгера. Он ответил радостным взлаем, влившим новую бодрость в моё сердце. Теперь настал тот высший миг, которому предстояло стать свидетелем успеха или неудачи. Неудача! О, какое ужасное слово! И всё же сколь часто человеческие уста должны произносить его и, произнося, исторгать вздох, которым оно оканчивается! Быстро спустив груз, я сполз с края отверстия и вытянулся в струнку, проскальзывая в трубу.

Закупорил ли я её, точно пробка, или двигался? Да, вниз, вниз, мягко, медленно, бесшумно скользил я по трубе Воронки Полифема. Какое мне было дело до того, что груз заставлял верёвку врезаться в лодыжки? Я двигался, я становился всё ближе и ближе к Бульгеру, чей радостный лай я мог слышать время от времени, ближе к внутренним вратам Мира внутри Мира!

Но, увы и ах! Я внезапно остановился, и, несмотря на все мои попытки сдвинуться вновь — извиваясь, вращаясь и тряся телом, — оно отказывалось опуститься ещё хоть на дюйм, и я застрял.

«О, Бульгер, Бульгер, — простонал я, — верный друг, если б ты только мог добраться до меня, один твой рывок спас бы твоего маленького хозяина!»

В каком-то диком, отчаянном порыве я принялся ощупывать себя, насколько мог связанными, вплотную прижатыми к бокам руками, но через мгновение обнаружил причину столь внезапной остановки.

Я наткнулся на участок трубы, имевший резьбу — наподобие той, что опоясывает железный болт и превращает его в винт; и мне пришла мысль, что, если мне только удастся придать моему телу вращательное движение, я с каждым поворотом буду ввинчиваться всё дальше к концу трубы.

Я чувствовал, как мои костяшки и кончики пальцев покрываются синяками и рвутся от этой тяжкой работы, но что мне было до острой боли, простреливавшей от кистей к запястьям, а от запястий к локтям! Это походило на медленное вкручивание винта в длинную гайку, только резьба в этом случае была на гайке, а канавки — на винте, и этим винтом было моё бедное, израненное маленькое тело!