Инга Киркиж – Зулумбийское величество (страница 9)
– Я ещё знаю «Затащу тебя в сторонку и порву тебе корсет», – оживился муж.
– Типичный пример городского шансона, – похвалил я его. – Так вот. И только в двадцать первом веке ситуация безвозвратно изменилась – искусство заняло нишу энтертейнмент.
– Чё за хрень?
– Тс-с… Слушай и всё поймёшь!
– Благодарю вас! Буду говорить проще, искусство стало чистым развлечением. В двадцать первом веке никто не заморачивался созданием шедевров и не старался «глаголом жечь сердца людей». Главным было слепить бестселлер и срубить бабла. Это могла быть песня с десятком бессвязных слов или положенный на простую музыку стишок, книга со светскими сплетнями или сериал. И все эти развлекухи возникали как пузыри на воде и также быстро забывались обществом. Художественная ценность могла быть равна нулю. Главная задача искусства двадцать первого века – чтобы «пипл хавал». У фаст-фуд-искусства было и остаётся только одно требование – оно должно быть понятным, как рекламный ролик.
– Не вся реклама понятная! – возмутилась жена. – Взять хотя бы «Дипхол». Там такие намёки на ж… Ну, на то, что лечим, – с ума свихнёшься!
– Согласен с вами. Объясню ещё проще: фаст-фуд-искусство не должно грузить мозг человеку. Оно как гамбургер из Макдональдс – проглотил и вышло, не оставив в организме полезных веществ. Ваш пентхаус, прошу вас!
Муж и жена заторопились к выходу. Уходя, пылко пожали мне руки.
– Спасибо, мужик!
– Обязательно скажу брату, какие у него прекрасные кадры!
Только тут я понял, что брат «с образованием» – сам Степан Эдуардович, наш директор.
В тот же день прибежала возбуждённая Лариса и сказала, что личным приказом от босса мне подняли зарплату. Вот так-то! Такую везуху пришлось успокаивать хорошей порцией «Сна разума»! Весь оставшийся день я просто летал на своём лифте! А Зинка-дура три года меня пилила: «Нафига учицца? Отстой твой рускласс!»
Я её понимаю – образование у меня не престижное. Русский классический язык и литература. В наше время изучать рускласс, всё равно, что когда-то латынь. Применить его негде, разве что подрабатывать переводчиком в историческом архиве – а это, как ни крути, работа для женщин. На нашем факультете до меня парней лет десять не было. Думаю, мои вступительные тесты даже не проверялись – преподы так удивились, что решили дать увечному дорогу в жизнь. А мне просто нравится русский классический. Пушкин, Набоков, Бродский, Ахматова… И Зинка на меня повелась только благодаря Есенину. Я читал, а она, хоть и понимала одни союзы с предлогами, всё равно теряла волю и тянула ослабевшую руку к моей ширинке. Если бы не Есенин, такая крутая тёлка и смотреть на меня не стала бы – сразу б затусила с дальнобойщиками и жила себе, как сыр в масле. Так что мы с Есениным отняли у неё лучшие годы жизни. Только ради этого стоило поступить на рускласс.
А моя новая работа поможет оттяпать у Зинки ещё несколько лет. Я же не дурак – всё понимаю. Она вернулась ко мне только из-за зарплаты. Только бы дотянуть до первого числа… Прознают про мою находку – так влетит, мало не покажется! Странно, что до сих пор за мной не явились. У задержки может быть только одно объяснение: потерявший тоже не спешит заявлять.
С такими мыслями и домой пришёл. Зинки не было, зато следы её присутствия – повсюду. Дом блещет чистотой, с кресел и стульев убраны шмотки, из углов пропали грязные носки, все реликвии вытащены из ящика и расставлены по прежним местам. Даже слоны снова на кухонной полке… Слоны? Я оглянулся на подоконник – пусто. Кинулся искать. Черепаха нашлась в туалете – Зинка подпёрла ею дверцу шкафчика со сломанной защёлкой. А
Трясущимися руками я начал поднимать тарелку. Через край выплеснулось немного супа, и я впервые услышал ЭТО.
Услышал – неверное слово. Это не слышно ушами, это бьёт прямо в мозг. Вопли тысяч голосов. Крики умирающих и стоны покалеченных. И ужас, смертельный ужас – он прошиб меня так, словно меня самого топят в кипятке. Меня прибивает ко дну варёным луком. Мой рот обволакивает расплавленный жир. Я задыхаюсь, тону, бьюсь в агонии, ломаю хребет о лавровый лист, а горошина чёрного перца раскатывает мой город в пласт из камней и костей и бухается в море, подняв цунами. В тот момент, когда на
Подоконник, три слона, перевёрнутая черепаха.
– Я – один из недостойных рабов твоих. Пришёл спросить, за что ты обрушил на нас гнев свой?
Что тут скажешь, кроме правды, какой бы идиотской она ни была?
– Прости, парень – случайно вышло. Суп пролился.
– Может, мы плохо молились тебе? Ты только скажи, и мы воздвигнем в твою честь храмы и пирамиды! Принесём человеческие жертвы. Пойдём в крестовый поход, восхваляя…
– Не надо, парень! Ничего этого не нужно. Иди домой. Я позабочусь о вас, обещаю.
– Ты очень милостив, мы все будем молиться тебе! Можно последний вопрос?
– Хоть десять!
– На чём стоит
Ну, что тут скажешь, кроме правды – какой бы тупой она ни была?
– На черепахе стоит. А черепаха – на трёх слонах от Сваровски.
Всё-таки мой Жорик двинутый нахрен. Аж не по себе. Прихожу домой в духах вся и помаде, а он с диском своим разговаривает. На меня – ноль реакции. Подхожу сзади, бедром прижимаюсь и глаза ему ладошками: угадай, кто здесь? А он как подскочит! И в крик. Не смей, дура, мой диск трогать! А я ему: транквилизатора глотни, милый! И на кухню ушла – жрать ему, козлу, готовить.
Рублю лук, слезами обливаюсь. Он подходит. Извиняется. Прости, Зина, вспылил. Но знаешь ли ты, Зина, что это за диск? А то я дура? Для подогрева!.. А он: ты дура, Зина! Ты не понимаешь! Это –
Тут у меня настоящие слёзы поплыли. Всё, думаю, трындец Жорику. Конкретный трындец! Рехнулся. Не дождусь я свадьбы, придётся сегодня-завтра сдавать в психушку. И тю-тю новые колготки от Микоянца! От отчаянья я его обняла – сама от себя не ожидала. Прижала голову к груди, поцеловала в макушку и по волосам погладила. Бедный ты, бедный! Эк тебя жизнь покалечила… Он притих, и, чувствую, по заднице меня гладит. Ну, думаю, слава Богу, очухивается. И в сторону спальни его отвальсировала. Секс – лучшее лекарство для чокнутого мужика. Я ему такой минет сделала – он своё имя забыл, не то что мировое господство! Сама из сил выбилась, но оно того стоило. Я ещё повоюю за тебя, Жорик! Постараюсь для дела – никуда тебя не отпущу. Спи спокойно, мой дурачок! Мож, ты по мне так страдал, что с катушек съехал? Это, конечно, приятно. Я оценила!
Ночь спала, как на посту стояла – от каждого шороха просыпалась. Руку его не отпускала, чтобы не ушёл. Утром подорвалась в семь. Навела макияж, пирогов разморозила, кофе растворила. С дурным жить можно, надо только содержать правильно. Чтоб желудок у него был в сытости, а мозги работали только на либидо. Тогда с ним любая баба справится. Всё у нас будет хорошо, Жорик! Вот увидишь!
– Ваш этаж – прошу вас, господа! Желаю удачи!
Очередные посетители института вышли из лифта, и я закрыл за ними дверь. В моей работе только один минус – лифт можно покинуть строго по расписанию. Каждые три часа – пять минут перерыва. За это время можно успеть сбегать в туалет или глотнуть стаканчик кофе из автомата. Я свой прошлый перерыв потратил на писсуар, а кофе бы сейчас не повредил. Зинка всю неделю спать не даёт. Мало того, что приходится её ублажать до глубокой ночи, так она ещё и спит теперь, наваливаясь на меня всем телом – ни вздохнуть, ни повернуться. Кто бы мог подумать, что зарплата – такой сильный афродизиак. Дотяну до первого числа, куплю ей сумочку от Биркин – пусть порадуется, дурочка. А сейчас бы глоток кофе, чтобы дожить до конца рабочего дня. Лифт открывает двери. На пороге Лариса с подносиком, застенчиво краснеет.
– Георгий! У меня сегодня день рождения. Заходи после работы – отметим. А щас вот… Угощайся! Сунула подносик и по коридору убежала.
Кофе и тортик. Чудеса? Вовсе нет. Я уже успел привыкнуть к тому, что все мои желания мгновенно осуществляются. Для бога это совершенно нормально. За меня же молится целый