Инга Ефимова – Заметки позавчерашней девчонки, или Привет, 90-е! (страница 9)

Зато мне идеально подошла зеленая тушь, которую мне совершенно неожиданно преподнесла по случаю грядущего международного женского дня мама. Надо сказать, что мама была противницей макияжа как такового для лиц, не достигших совершеннолетия. Она так и говорила: « Голова пустая – физиономия размалеванная», намекая, видимо, на Женьку, которая потихоньку начала использовать тушь для ресниц еще в пятом классе. Где-то в недрах бабушкиного серванта Евгения откопала тот самый черный брусочек знаменитой туши «Ленинград», приволокла его в школу, затащила меня под лестницу, достала коробочку, плюнула в нее, а потом, рискуя лишиться глаз, в полумраке школьного коридора намазюкала себе что-то невнятное в районе век. Потом Женька бодрым шагом направилась к колонне, к которой с четырех сторон намертво были вмурованы зеркала, и довела красоту до совершенства, оттерев оплеванным же платком все излишки туши. Полюбовавшись результатом, Женька благосклонно предложила проделать ту же манипуляцию мне, но я вежливо отказалась: плевать в уже наплеванное, а потом окунать туда свои ресницы я не решилась, тем более, оно того не стоило, потому что всей этой красоты я с позором лишилась бы уже на втором уроке, потому что вторым уроком была музыка, которую преподавала моя мама. И если то, как внезапно похорошела Женька, мама могла бы и не заметить, то любое изменение моей внешности сразу бросилось бы ей в глаза. И не факт, что она бы дождалась конца урока, скорее всего, погнала бы меня умываться сразу же под смех моих одноклассников и комментарии Чубатика. А Женьке что? У нее мама в школе не работала. В шестом Женька уже совершенно спокойно красила губы, причем заявила, что красный цвет ей категорически не идет, поэтому губы у нее были либо бледно-сиреневые, либо синевато-перламутровые. Все оттенки розового Фролова тоже отрицала. Однажды вернувшись с родительского собрания, мама прочитала мне лекцию о том, как глупо и вульгарно выглядит девочка с макияжем. Никого в пример не приводила, но потом я слышала, как на кухне отцу мама рассказывала, что Женькину мать публично пропесочила Сявка за то, что она не следит за внешним видом и моральным образом пионерки. На что Женькина мама резонно заметила, что пионеров отменили, а макияж не показатель нравственной распущенности. Сявка пообещала нерадивой мамаше проблемы в будущем, нерадивая мамаша согласно кивнула, заметив, что ее проблемы никого, кроме нее, не касаются, на том и разошлись. Я, конечно, все подслушала, благо вовремя успела не замеченной бдительным родительским оком, проскочить в ванную, из которой прекрасно прослушивалась кухня.

Кстати, предсказания завуча не сбылись, ничего ужасного в жизни Женьки не произошло, хотя за макияж Сявка периодически гоняла Фролову вплоть до одиннадцатого класса, видимо, запомнила невозмутимое поведение Женькиной матери на собрании и затаила злобу. Думаю, тот факт, что сначала Фролова успешно окончила школу, потом техникум, а потом и университет, стал большим профессиональным разочарованием Анны Владимировны. Ничего ужасного с Женькой так и не случилось. И стоило тогда нагнетать?

Глава 4

Моя прекрасная зеленая тушь была в матовом красном тюбике, имела идеальную силиконовую кисть и, хоть и была не очень яркой и без спецэффектов типа разделения и удлинения, делала меня обладательницей настоящего сокровища. Дело в том, что тюбик черной туши к десятому классу был уже у каждой из нас. Даже те, чьи консервативные мамы категорически запрещали использовать косметику, обзавелись этим необходимым любой девушке возраста пятнадцать плюс атрибутом красоты. Кое у кого даже была синяя тушь, яркая, полусухая ( одной очень известной на то время марки), которой невозможно было сотворить хоть сколько-нибудь приличные ресницы, потому что она ужасно комковалась, быстро сохла и беспощадно осыпалась. Тем не менее, зачастую из кабинета истории к началу дискотеки выплывала стайка загадочных прелестниц с накрученными челками, синими ресницами и подведенными простым карандашом губами. И вот представьте: на фоне всех этих однообразно отвизажированных нимф появляюсь я, без очерченных губ, с прямой челкой и зелеными ресницами, уникальная и неповторимая. Ну, это мне так тогда казалось. Вряд ли вообще кто-то в полумраке спортзала, освещенного самодельным световым шаром, сконструированным из баскетбольного мяча и осколков зеркала, замечал цвет моих ресниц. Но я-то знала! Знал и замечал еще один человек – Левка. Левка вообще был моим главным критиком на протяжении всей моей школьной жизни. Он никогда не скрывал своего отношения ко мне и в отличие от Игоря Сергеева никогда его не менял. Еще в начальной школе, кажется, во втором классе Левка угостил меня на перемене ириской, и как-то сами собой завязались наши с ним непростые отношения. Когда я в третьем классе на уроке физкультуры умудрилась запутаться в скакалке и расшибить себе нос, свалившись плашмя на крашенный зеленой краской пол спортзала, Левка не кинулся меня спасать, но зато потом именно он вызвался сопроводить меня сначала до умывальника, а потом в медпункт, каждый раз, когда я получала тройку по физике, единственному предмету, с которым у меня не заладилось, именно Левка утешал меня, ворча при этом, как старуха, что учить надо было лучше. Левка постоянно обитал где-то неподалеку, готовый поддержать, если надо, сделать колкое замечание когда не надо, обсудить ситуацию, ее участников и просто помолчать, если нечего сказать. Хотя сказать Левке всегда было что. Чубатик чаще других получал затрещины от одноклассников, но никак не успокаивался. Учителя считали Левку способным, но очень болтливым и несдержанным, поэтому откровенно не любили. Даже всегда уравновешенная Светочка могла прикрикнуть на распаясавшегося Чубатова или одарить таким взглядом, что Левка мгновенно затыкался. Я относилась к Чубатову с легким пренебрежением, его постоянное присутствие рядом меня раздражало. Но прогнать Левку или окончательно рассориться с ним я не могла – Чубатик прекрасно разбирался в физике, и если к концу четверти выяснялось, что я могу схлопотать итоговый трояк, мне приходилось уговаривать картавого ухажера помочь мне в исправлении ситуации. Левка мог запросто написать контрольную и мне, и себе за один урок, при том, что сидели мы на разных вариантах. Мне нужно было только быстро и внимательно списать. Сидели мы на одном ряду, поэтому передать мне листок с решенными задачами для Левки не составляло никакого труда. Единственное, о чем мне всегда говорил Чубатик, не забыть сделать ошибку, чтобы Фикс (физик) не уличил меня в списывании. Фикс уличал, даже говорил, что некоторые, благодаря гуманитарной помощи от несознательных товарищей, которые делают медвежью услугу, снова получили в четверти шаткую четверку,и предупреждал, что в следующей четверти такого не допустит. Мы с Левкой делали покер-фейс, будто не понимали, о ком речь. Фикс же ограничивался только угрозами, видимо, считая, что хватит с нас таких вот завуалированных оскорблений. С Левкой ссориться учитель не хотел: Левка уже с седьмого класса начал принимать участие в олимпиадах и конкурсах по физике, принося нашей школе и лично Фиксу славу и грамоты.

Я иногда думаю, почему я так ни разу и не ответила на симпатию Левки? Уже в начальной школе я прекрасно понимала, что стоит мне немного проявить благосклонность, и Левка будет мой, что называется навеки, но мне ужасно не нравилась Левкина картавость. Нет, сказать, что Левка был безобразно картав, нельзя, но тот факт, что он слегка картавил, меня все же раздражал. Внешне Левка был симпатичным: невысокий, правда, но подтянутый, русоволосый и кареглазый. Самой замечательной деталью его абсолютно чистого чуть смугловатого лица были глаза, глубоко коричневого оттенка, обрамленные пушистыми ресницами. Но длинные и густые Левкины ресницы не делали его лицо по-девичьи миловидным, а были очень даже мужественными: они не загибались вверх, как у девчонок, образовывая кокетливую дугу, а упрямо торчали вперед. В общем, Левка всем был хорош, но картав.

Мою зеленую тушь Чубатик умудрился разглядеть практически сразу, как только мы вышли из кабинета в коридор и направились в спортзал, откуда уже слышались слова популярной в то время песни одной шведской группы, состоявшей из квартета близких родственников. В своей обычной манере Чубатик возопил:

– О! Черникова позеленела!

Меня, конечно же, взбесили слова Левки:

– Заткнись, придурок, пока сам не позеленел.

Улыбка мгновенно стекла с Левкиного обиженного лица.

– Дура зеленая…

Я наградила Левку презрительным взглядом. Чубатов поспешил ретироваться в сторону Оксанки.

– Оксаночка, как вам к лицу натуральность!

Сахарова расплылась в улыбке. Пропагандировавшая естественность отличница, хоть и находилась всегда вместе со всеми в импровизированном салоне красоты, никогда не пользовалась косметикой. Максимум, что могла сделать с собой Оксанка, это зачем-то намазать губы тональным кремом. Зачем она это делала, никто не понимал, но никто никогда и не спрашивал, потому что на любой вопрос Сахарова отвечала, возводя к небу глаза:

– Ты ничего не понимаешь…

Левка, видимо, понимал. Бледные губы Сахаровой ассоциировались у Чубатика с естественностью, как же. Честно говоря, меня задело Левкино поведение: мало того, что назвал дурой, так еще и переметнулся к Оксанке. Я явственно почувствовала, как во мне проснулся противный червячок мести, беззубый, еще слабенький, но уже задумавший возмездие. Ну, Левка, держись. И Левка удержался. На той памятной дискотеке он даже ниразу не посмотрел в моюсторону, не подмигнул и даже не посмотрел в мою сторону почти до самого конца. И лучше бы было, если бы и не посмотрел вовсе. Потому что именно в тот день мы с Левкой поссорились так, что это мне позже ой как громко аукнулось…