Инга Ефимова – Заметки позавчерашней девчонки, или Привет, 90-е! (страница 6)

Но это Палыч. Он такой. Но были и те, кто Ленкину историю начал использовать в воспитательных целях. Как-то ругая Женьку за слишком яркий макияж, наша завуч Анна Владимировна, подняв вверх тощий корявый палец, заявила:

– И вообще, Евгения, если не прекратишь разрисовываться, как папуас,

можешь закончить, как Шмарова.

Ошеломленная этим заявлением Женька, на перемене делилась с нами подробностями разговора, попутно возмущаясь, что ее сравнили со Шмарой. И мы, неокрепшие мозгами дурачки, охотно ее поддерживали, называя Аннушку дурой и идиоткой. Юность жестока, и нам тогда казалось, что Ленка во всем сама виновата. И неспроста мы так считали, многие взрослые придерживались того же мнения. Потом еще долго нас стращали тем, что раннее взросление и стремление выглядеть старше – прямой путь к очень нехорошему финалу. Так вот несчастная, никому при жизни ненужная девчонка, стала городской легендой.

А через месяц маньяк дал снова о себе знать. Новой жертвой стала женщина лет сорока, мать троих детей. Ее растерзанное тело нашли почти в самом центре города на детской площадке. Об этом убийстве говорили в совершенно другой интонации, нежели о предыдущих. Женщину жалели, маньяка проклинали. Город буквально сошел с ума: местное телевидение ежедневно выдавало новую порцию новостей, милиция стояла на ушах, город патрулировали одетые в бушлаты, промерзшие на холодном степном ветру участковые. На время город замер. Молодежь не гуляла вечерами, дискотеки и сеансы в кинотеатре отменялись. Ночная жизнь продолжалась только в единственном в городе ресторане «Шатры», где гуляли бесстрашные бритоголовые братки и разбитные девицы в ультракоротких юбках.

А еще через месяц произошел прорыв в деле. Родная тетка Ирки Кучеровой, ныне Бабенко, заявила, что вечером на нее было совершено нападение. И, что самое главное, маньяка (в том, что это был именно он, никто не сомневался) она знала. Маньяком оказался никто иной, как ее сосед Антон Бабенко, буквально позавчера вернувшийся с очередной вахты. Доблестные служители закона все просчитали, и выяснилось, что все убийства совершены аккурат в те периоды, когда вахтовик Бабенко приезжал домой на межвахту. Антон Бабенко приходился нашему Стасу двоюродным братом, имел красавицу жену Катю и новорожденную дочь Машеньку.

И снова подробности мы узнали из уст уже вкусившего однажды славы Тольки Писарева. Подана была информация в очень необдуманной манере. Писарев терпел ровно два урока, видимо, выжидая удобного случая, и , улучив момент, громко, так,чтобы слышали все, обратился к Стасу:

– Ну что, Стасян, как там твой брательник поживает?

Стас, видимо, сразу понял, к чему клонит Писарев, поэтому ответил медленно, но громко, враждебно глядя Писареву в конопатое лицо:

– Писарь, ты бы заткнулся, а то случайно напросишься – не унесешь.

Писарь, видимо, будучи уверенным в том, что дело раскрыто, а маньяк ну точно брат Стаса, не заткнулся:

– А общество хочет знать, какие мотивы были у вашего родственника,

товарищ Бабенко, что толкнули его на убийство ни в чем не повинной Шмары?

Писарев победно оглядел всех нас, застывших в напряженном ожидании. Никто не понимал, что несет этот лопоухий олух, и при чем тут Стас, брат Стаса и Ленка Шмара. Первой встрепенулась сообразительная Женька:

– Писарь, ты хочешь сказать, что маньяк – это Стасиков брат?

– Ну а кто, по-твоему?

– Ты серьезно?– Женька повернулась к Стасу, – Стасик, это правда?

Вместо ответа Стас, сжав кулаки, набросился на Писарева. Его перехватили, повалили. Сев сверху на Стаса, Игорек увещевал:

– Стасян, в школе не деремся. Хочешь по-мужски, после школы за теплицей. А здесь не стоит. Верочка придет, потащит к Палычу, тебе оно надо, Стасян?

Стас кряхтел и сопел, пытаясь скинуть с себя Игорька, но на помощь Сергееву пришли Леха и Юрка, ограничив свободу Стасовых рук и ног. Вскоре Стас дал обещание не трогать лопоухого до конца уроков, но после уроков обещал разобрать его на молекулы, чтобы не трепал своим поганым языком честную фамилию семьи Бабенко.

Но после уроков драка не состоялась. Кто-то очень болтливый и бдительный рассказал нашей классной Светочке о конфликте Писарева и Бабенко. Поэтому вместо истории у нас состоялся внеочередной классный час. Светлана Сергеевна молча пару минут буравила класс своими пронзительно-синими глазами, потом, видимо, не дождавшись нужной реакции, положила классный журнал на стол, молча села и отрешенно уставилась в окно. Мы молчали. В классе стояла мертвая тишина. Мух не было, не сезон, но хоть если бы одна вздумала пролететь, то…

Светочку мы любили какой-то непонятной любовью. Когда она взяла наш класс, мы учились уже в седьмом, а это, как известно, самый бешеный возраст. Шумные, непослушные, кое-как воспитанные замученными работой матерями, вечно взбудораженные гормонами, населявшими наши все еще по-детски неуклюжие тела, мы доставили ей в первый год немало хлопот. Бывало, что Светочка уходила прямо с урока в слезах, бывало, кричала и топала ногами, жаловалась родителям на собраниях, но никогда, ни единого разу не ходила к Палычу за помощью в усмирении двух с половиной десятков шалопаев под названием седьмой «А». А в восьмом все вдруг затихло. Мы привыкли к Светлане Сергеевне, которая стала для нас Светочкой (при любом раскладе имя классной между собой мы произносили только так – Светочка. В зависимости от ситуации мог менятся тон, считая себя правыми и незаслуженно обиженными, мы произносили ее имя шепеляво – пренебрежительно, пародируя манеру Левки, но всегда Светлана Сергеевна была для нас Светочкой), она, как мне кажется, искренне полюбила нас. Никогда она не заискивала перед нами, не пыталась подружиться или же наоборот отстраниться. Все у нас было естественно и даже временами обоюдно – доверительно. Мы не то чтобы бесконечно доверяли Светочке все, но старалась уж точно не врать. Но отнюдь не потому, что были не способны ко лжи, просто очень скоро поняли, что так для нас же и будет спокойнее. Светочка могла поругать, наказать, заставив убирать кабинет после уроков вне очереди, но, если проступок был велик, и слухи доходили до ушей администрации школы, Светочка мужественно отстаивала нас перед грозой школы завучем Анной Владимировной. Анну Владимировну боялись все. Но именно ей, грозе школы, перед которой снимали шапки даже в лютый мороз местные алкаши, завидев издалека, придумали самую отвратительную кличку – Сявка. Дело в том, что у завуча была не очень звучная фамилия – Гусикова. С такой фамилией хорошо быть бухгалтером, поваром, инженером, а вот завучем школы быть плохо. Несолидно звучит – завуч Гусикова. Сявка, как считалось, звучит лучше. А прозвище это Гусикова получила лишь за то, что инициалы ее – Г.А.В. С фактурой, характером и хваткой Гусиковой ей больше подходило прозвище Бульдог, но с чьей-то подачи когда-то обычная еще учительница средней школы, но вредная и склочная, получила вот такую неприятную кличку. Светочка могла спорить с Сявкой долго и упрямо, утверждая, что мы дети, проступок не настолько ужасен, чтобы экстренно собирать родительское собрание всей параллели, что она лично накажет, сходит к родителям, проследит. Терпеливо выслушивала упреки и завуалированные оскорбления Сявки, кивала головой в знак согласия с тем, что педагог и воспитатель она никакой, что мы на голову ей сели, соглашалась писать объяснительную, сидеть на уроках класса у других учителей, в общем, на все соглашалась, но отстаивала очередного провинившегося. Мы у Светочки были первые, как она призналась нам на самой первой нашей встрече выпускников, которая состоялась аж через пять лет после выпуска, на нас она училась быть учителем. А позже я училась быть учителем у Светочки, переняв ее главный педагогический принцип « не навреди».

Первым не выдержал Левка. Смутно догадываясь о причинах поведения Светланы Сергеевны, он неловко попытался прояснить ситуацию. Оглядевшись вокруг, он осторожно спросил, будто вникуда:

– А чо сидим-то, как на похоронах?

Со всех сторон на него зашикали, Левка махнул рукой, как бы давая понять, что сделал все, что мог, и отвернулся к окну.

Светочка молча встала, подошла к доске, взяла тряпку, потерла доску, отложила тряпку, взяла мел, будто собиралась писать тему урока, потом повернулась к нам, медленно обвела взглядом класс, вздохнула, положила мел, прошла к столу и села. Мы все так же молчали, не сводя взглядов с классной.

– Молчите?

– А чо говорить-то? – встрял не умевший долго молчать Левка.

– Помолчи, Чубаров.

– Хорошо, помолчу.

– Да заткнись ты, – Стас швырнул в Чубатика ластиком, – вы же, Светлана

Сергеевна, про драку спросить хотите? Ну так и спрашивайте.

– Да, Бабенко, хочу. И спрашиваю. Толя, встань, – обратилась она к

Писареву.

Толик нехотя поднялся с места. Губа у Писарева смешно и нелепо топорщилась – Стасик метко засветил Писареву в челюсть.

– Ребята, мне кажется, мы с вами прошли большой путь вместе, учились

дружить, общаться, и что? Вы деретесь в школе, еще и назначаете дуэли после уроков. К чему мы с вами пришли?

Светочка говорила ровным, спокойным, чуть обиженным тоном, но на Стаса ее слова подействовали отнюдь не успокаивающе.

– Светлана Сергеевна, вы лучше в это не лезьте!