Инесса Плескачевская – Плисецкая. Стихия по имени Майя. Портрет на фоне эпохи (страница 43)
– Я представляю, какой ужас вы испытали, когда узнали, что везли деньги, – говорю ему.
– Да, но я совершенно спокойно перевез их через границу, не зная ничего.
– Именно потому, что не знали. Иначе вас била бы нервная дрожь. Потому что в то время это было преступлением.
– Конечно. Майя снялась в интервью каком-то. И очень много франков было, вот такая пачка. Она везла их отдать в Министерство культуры. Если бы эти деньги действительно были потеряны… Она приехала утром, сказала: «Сергей, ты знаешь, что произошло?» Я говорю: что? «Я потеряла деньги». Я говорю: какие деньги? «То, что во Франции заработала». Я говорю: большая сумма? «Большая». Спрашиваю: а куда ты могла их положить? Она говорит: «Не помню, куда могла их положить. Ты привез мои вещи?» Да, говорю, привез. У нее много вещей было. Я смотрю вещи, потом смотрю – коробочка. Открываю коробочку, а там французский «Камю» (коньяк. –
– Она была рассеянная?
– Рассеянная – в обычной, бытовой жизни.
И рассказывает, как забыла Майя Михайловна золотое колье в кабинке модельера в немецком Висбадене. Так мэр города, провожавший балерину и ее артистов, и поезд задержал, и машину к модельеру отправил – колье нашли и вернули владелице. Или история с потерянным кольцом: пришла утром в класс расстроенная, оказалось, что потеряла на даче бриллиантовое кольцо.
– Я говорю: ведь никто не мог прийти, вот так взять кольцо и уйти, – рассказывает Радченко. – Мне в голову пришла мысль: Майя, скажи, пожалуйста, ты ведь снотворные пьешь, а в чем они у тебя лежат? «В коробочке». Я говорю: а не могла ты положить кольцо в коробочку, когда начинала засыпать? «Нет, вряд ли». Я говорю: а давай туда поедет Азарик посмотрит. Азарик едет туда, причем она коробочку выбросила в ведро. Он находит в этом ведре коробочку, а в коробочке лежит кольцо. А кольцо было пять и три карата. Бриллиантовое. И с тех пор она меня все время спрашивала, если что-нибудь теряла: «Как ты думаешь, где это может быть?»
Но однажды пропажу пришлось искать не Сергею Радченко, а Николаю Фадеечеву. И что это была за пропажа!
– Как-то мы, возвращаясь с гастролей в Италии, потеряли десять миллионов лир, которые везли сдавать в Госконцерт в коробке из-под кинокамеры, – рассказывал Фадеечев. – Эти миллионы мы потеряли между многочисленным багажом. Паника была колоссальная. Но потом, вспомнив, как выглядела несчастная коробка, все же отыскали ее. Госконцерт свои денежки получил.
Была ли эта сдача денег унизительной? Наверняка. Но зато благодаря им Плисецкая знала себе цену – в самом прямом смысле тоже. Могла ли она это изменить и не отдавать свои гонорары государству? Конечно. Правда, для этого ей нужно было стать «невозвращенкой». «Мне действительно очень часто, можно даже сказать – всегда предлагали остаться на Западе. И не просто на выгодных условиях, а на потрясающих! – рассказывала она Урмасу Отту. – Я могла бы ставить фильмы и спектакли, иметь свой театр. Но мне всегда хотелось танцевать на сцене Большого театра. И потом, было такое чувство… неудобно, как это так – остаться? Совесть не позволяла. Стыдно! Думаю, что это и были главные причины – желание танцевать в Большом и стыд. Хотя я понимала, что могла бы на Западе очень много сделать. Во много раз больше, чем здесь. В Большом театре я тратила время, силы и нервы на войну. А будь у меня больше самостоятельности, вся моя энергия уходила бы только на искусство».
Вопрос «почему Плисецкая не осталась?» – один из самых интересных, ведь возможностей действительно было много. Одна из главных причин – конечно, Родион Щедрин, который практически всегда оставался в Москве «заложником». И тогда главной статьей семейных расходов становились счета за международные телефонные разговоры. Другая – «свой» зритель.
– Действительно, уникальная балерина, почему она не осталась? – рассуждает Валерий Лагунов. – Как ее тут принимали… Ее, правда, по всем миру принимали одинаково. Но она говорит, что «меня здесь всегда ждали, я не могла подвести своего зрителя». Так и есть. Я помню ее в спектаклях. В «Дон Кихоте», когда публика в партере вставала после вариации, орала «Бис!» Она так зажигала, такой уникальный темперамент, отдача в зрительный зал.
При этом тех, кто остался на Западе – Наталию Макарову, Рудольфа Нуриева, Михаила Барышникова, Александра Годунова, – Плисецкая никогда не осуждала. «В то время, когда их осуждали все и положено было осуждать, я встречалась с ними, – вспоминала годы спустя. – Делала то, чего нельзя было делать. Я встречалась с Нуриевым, когда он прожил только год или полтора на Западе. Это было начало 1960-х годов, я только что стала выездной, и встречи эти были страшно опасны!» Но Плисецкая не ведала страха. Только однажды, в 1978 году, узнав, что Александр Годунов собирается во время очередных гастролей остаться в США, попросила, чтобы он этого не делал именно сейчас. Только-только вышел на экраны фильм-балет «Кармен-сюита», в котором Годунов исполнял роль Хозе. Если он останется – фильм тут же положат на полку, и зритель его не увидит. Тогда Годунов к Плисецкой прислушался и остался в США в следующем, 1979, году.
Валерий Лагунов вспоминал, как однажды в Новой Зеландии Майя сказала ему: «Ты знаешь, сегодня утром мне позвонил из Америки Саша Годунов. Как быстро меняется психология свободного человека! Он просил меня выступить с ним. Я под предлогом каким-то отказалась. Ведь ему уже не понять, что я не могу этого сделать – по известным причинам». Были ли у нее мысли о побеге? Да. «Плисецкая часто спрашивала меня, не поступить ли ей так же, как Нуриеву, – рассказал Пьер Карден, кутюрье и друг, в 1998 году. – Чрезмерность государственной опеки была ей уже невмоготу, но она боялась последствий такого поступка для родственников в СССР. Я не дал ей никакого совета – это значило взять на себя слишком большую ответственность». А для самой Майи ответственностью было то, что ей поверили и выпустили, она признавалась, что не могла обмануть доверие».
«Бунт личности против коллективистских игрищ в ум, честь и совесть. Ярая индивидуалистка, Плисецкая всегда была отдельна. От всех. Так почему же, подобно ленинградским коллегам, она не осталась на Западе, индивидуальность культивирующем, почему предпочла отстаивать свое право на свободу в СССР? – задавалась вопросом балетовед Татьяна Кузнецова (и не она одна). – Рискну предположить: без борьбы жизнь в искусстве теряла для нее цель и смысл. В идиллических условиях творческой вседозволенности пафос ее остался бы невостребованным. Балерина это чувствовала и осталась здесь».
Но прошло время, Плисецкая ушла из театра, уехала вместе со Щедриным в Мюнхен и пожалела (или, по крайней мере, стала говорить, что жалеет), что в свое время не осталась: «Мне давно, вернее, всегда предлагали уехать на Запад. На фантастических условиях. Но я почему-то думала – теперь понимаю, по глупости, – что танцевать в Большом – это великое благо и большая честь. (Пауза). И огромная радость. Оказалось, я ошибалась всю жизнь. (Пауза). Когда приезжали большие зарубежные гости, танцевала только я. Все эти годы я была вашим оправданием. За рубежом говорили: раз Плисецкая не уезжает, значит, что-то в этой стране есть. А у вас на самом деле не было ничего. Это у меня была любовь к искусству. И я хотела делать искусство. Меня заставили бороться. У меня был стыд, патриотизм. Я не последовала за Нуриевым и Барышниковым», – сказала она корреспондентке «Московских новостей» в июле 1991 года, когда приехала по личной просьбе Кардена, у которого был показ мод на Красной площади.
Борис Акимов говорит, что сожаление Майи Михайловны понимает:
– Те артисты, которые уезжали… например, Наташа Макарова, тот же Рудик… Они там жили вольно, они там все имели, а она, здесь прожившая… Она однажды пришла и говорит: «Представляете, мне положили 132 рубля (пенсии. –
Да. Обида Майи Михайловны понятна. Но такова была советская реальность. А Плисецкая, как мы помним, практически всегда играла по правилам, хотя и выторговывала для себя множество исключений. Но это было в то время, когда она танцевала и привозила деньги для Госконцерта. А танцевала она долго – пожалуй, дольше, чем любая другая балерина. В марте 1988 года в американском Бостоне прошел фестиваль советской музыки, на котором Плисецкая, а ей было 62 года уже, представила весь свой репертуар: «Анну Каренину», «Чайку», «Кармен-сюиту», «Даму с собачкой», «Гибель розы» и, конечно, неумирающего «Умирающего лебедя». «Американцы, оказывается, помнят меня, и еще как помнят! И удивляются: Плисецкая танцует! Они и не знали», – рассказывала Урмасу Отту.
А вот где знали и особенно любили Плисецкую, причем всегда, с первого до последнего приезда, так это в Японии. Она была там 38 раз, сказал мне Щедрин.
– Ее в Японии боготворили. Сейчас выпустили для японских детей книжку про Майю.
Отлучается на мгновение из гостиной в его мюнхенской квартире, где мы разговариваем, и приносит книжку. Она сделана в стиле аниме. Майя-аниме.