Индира НеГанди – Мамино варенье (страница 2)
– Тебе нужно время. Просто прийти в себя, – его голос был хриплым от усталости и сдержанных слёз.
– Нужно отдохнуть, хоть немного, – голос тёти Фаины дрожал, в нём звенела та же боль, но прикрытая заботой.
Карина лишь каменела и повторяла одну фразу, как заевшую пластинку:
– Я отсюда не уйду.
Пришлось переезжать им. Хотела ли Карина такой жертвенной поддержки? Нет. В её состоянии ненависти ко всему живому, их присутствие было пыткой. Но было ли для неё безопасным полное одиночество? Максим сомневался. Он считал, что оставить её одну сейчас – всё равно что оставить спящего человека в квартире с утечкой газа.
Тётя Фаина, родная сестра Надины. Низкая, круглолицая, с добрыми серыми глазами-блюдцами. Она была похожа на маму Карины. Очень похожа. Эта похожесть, которая раньше была уютной и милой, теперь стала пыткой. Каждый взгляд на тётю Фаину был ударом по незажившей ране. Она была живым, дышащим напоминанием о потере. О том, что могло быть, но никогда уже не будет.
На третий день тётя Фаина сварила рагу. Аромат тушёной курицы с овощами, обычно такой домашний и успокаивающий, сейчас казался Карине чужеродным и даже враждебным.
– Милая, может, хоть немного поешь? – тётя поставила перед ней тарелку. Парок струился, запотевал край фарфора.
Карина покачала головой, не отрывая взгляда от окна.
– Ну ты совсем бледная. Я понимаю тебя…
– Не понимаешь, – голос Карины был сухим, как осенний лист под ногой.
На этом стуле у окна любила сидеть мама. Могла подолгу смотреть во двор, на играющих детей, на голубей на крыше сарая. Сейчас Карина сидела не вместо неё. Она сидела рядом с ней. В уютной кухне с голубыми обоями в мелкий зелёный цветочек. На плите свистел чайник, за окном мальчишки гоняли мяч. В её сознании ничего не изменилось.
Через секунду она уже не сидела, а шла по песку. Мелкому, сыпучему, который забивался в сандалии. Её рука была в маминой руке – тёплой, надёжной, с чуть шершавой кожей на подушечках пальцев.
– Доченька…
Назойливый голос вырвал её из тягучего, сладкого воспоминания, как зуб – из десны. Ощущение тёплой ладони растворилось в воздухе. Мамы не было.
– Я не ваша дочка, – отрезала Карина.
Тётя Фаина замолчала, едва сдерживая слёзы. Она не понимала, откуда столько злобы.
– Кариночка, я потеряла сестру. Единственную, родную. Ты потеряла маму. Я в тебе вижу её продолжение. Мне казалось, мы могли бы… поддержать друг друга…
Она заломала руки, опустив голову. Слёзы капали на застиранный фартук, оставляя тёмные круглые пятна. Ей было невыносимо тяжело. Она, вся состоящая из объятий и тихой ласки, не знала, какие слова могут исцелить такую рану. Она была уверена, что таких слов не существует вовсе. Но ещё невыносимей была тишина, тяжёлая, гробовая, поселившаяся в квартире.
Карину не трогали ни её слёзы, ни её беспомощность.
– Ты хочешь погоревать в одиночестве? – Фаина посмотрела на неё умоляюще. – Но так будет только тяжелее. Никто не виноват в случившемся. Ни ты, ни я. Зачем ты истязаешь себя? Твоя мама не хотела бы для тебя такого.
– А своей смерти она хотела?! – Карина выпалила это со злобой, резко вытянув шею вперёд, как змея, готовящаяся к броску.
Она туго загладила свои густые волосы в гладкий, жёсткий хвост. Её серо-карие глаза, обычно тёплые, стали прозрачными и холодными. Да, она и правда напоминала теперь опасную, ядовитую тварь. Тётя Фаина инстинктивно отпрянула. Её испугало не столько слово, сколько выражение лица племянницы – искажённое ненавистью, и её дыхание – прерывистое, шипящее, словно она выдыхала настоящий яд.
– Я не об этом… Дочь… то есть, Карина. Ты ищешь ответы на вопросы, которых не существует.
– Откуда тебе знать, что я ищу?! – Карина опустила голову, чувствуя, как подступает новый, бессильный гнев. Она была зла. На тётю. На Максима. На соседей, приносивших свои жалкие «соболезную». На весь мир, который осмелился продолжать жить, крутиться, шуметь, когда её мира больше не существовало.
– Кариночка, – тётя Фаина выдохнула, сдаваясь. – Нам нужно найти силы это пережить.
– Что пережить?! – её голос сорвался на крик. – Как можно пережить, когда часть тебя умерла?! ЕЁ НЕТ! Ты понимаешь? ЕЁ БОЛЬШЕ НЕТ НИГДЕ!
Она разрыдалась, закрыв лицо руками, но крик не прекращался. Он бился в её сомкнутых ладонях, адресованный никому и одновременно – всему миру. Она пыталась выкричать наружу ту боль, что разъедала её изнутри. Но с каждым произнесённым словом, с каждым признанием «её нет», боль не выходила – она лишь подтверждала себя, становилась плотнее, реальнее.
– Ни здесь, ни в другой комнате, ни в другом городе! Она больше не погладит меня по голове! Не откроет дверь! Не позвонит вечером! Она больше никогда не сварит варенья! Я никогда не выпью с ней чаю с вишнёвым вареньем! Никогда!
Она резко подняла заплаканное, распухшее лицо и уставилась на тётю. Та смотрела на неё в немом ужасе, не понимая, что должно последовать за этой тирадой.
– Чай! – неожиданно выкрикнула Карина и сорвалась с места.
Тётя Фаина, ошеломлённая, проводила её взглядом, а через секунду засуетилась: наполнила чайник, щедро насыпала заварки в фамильный фарфоровый чайник с отбитой ручкой. Карина вернулась с балкона. В её руках была трёхлитровая стеклянная банка, покрытая слоем пыли и паутиной в углах крышки. Сквозь мутное стекло угадывалась тёмная, почти чёрная масса.
Карина прижала банку к груди, обняла её обеими руками. И на её лице расцвела широкая, неестественная, сияющая улыбка.
– Тётя Фаина, вы будете чай? – прошептала она и нежно, почти благоговейно, прикоснулась губами к холодному стеклу.
Тётя Фаина могла только кивать, смахивая предательские слёзы. Она кивала не на вопрос про чай. Она кивала чему-то гораздо большему. Пониманию. Капитуляции. Она видела, как в эту банку, в это засахаренное прошлое, её племянница спрятала всё, что у неё осталось. И вытащить это обратно будет невозможно.
ГЛАВА 3. ТРИ ВАРЕНЬИЦЫ
Максим пришёл к восьми, застав сюрреалистическую картину.
За кухонным столом, залитом мягким вечерним светом, сидели его мать и его сестра. И пили чай. Карина улыбалась. Широко, демонстративно, обнажая ровные белые зубы. Тётя Фаина сидела напротив, сжимая свою чашку так, будто это был спасательный круг, а её улыбка была крошечной, испуганной загогулиной, готовой в любой момент сорваться в гримасу.
Он замер в дверях, не веря глазам.
Карина говорила. Звонко, быстро, с неправдоподобной оживлённостью. Она рассказывала историю своего триумфа – как пробилась в московскую рекламную компанию.
– …а я им говорю: «Дайте пробное задание!» Руководитель, Степан Аркадьевич, смотрит на меня как на навязчивую муху… Ему проще дать, чем объяснять, почему нет! И что вы думаете?!
Она хлопнула себя по коленке и залилась звонким, пустым смехом. Она выглядела как плохая актриса в дешёвом сериале: каждый жест был слишком широким, каждая интонация – прорисованной фломастером. Максим наблюдал за этим маскарадом, и у него похолодело внутри.
Карина нырнула ложкой в одну из трёх вареньиц, стоящих в центре стола, зачерпнула полную, с горкой, и отправила в рот. Не жуя – проглотила. Потом – ещё. И ещё. Только после третьей ложки, не глотая, она отхлебнула чаю, будто запивая лекарство, и продолжила спектакль:
– Моё предложение клиент взял за основу! Теперь они меня ждут! Ждут!
Тётя Фаина испуганно улыбалась. Её рука с чашкой застыла на полпути к губам. Она бросила на сына взгляд – неотчётливую смесь надежды и ужаса – и снова уставилась на Карину.
– Кариночка… Может, хватит варенья? Ты уже… полбанки осилила.
Карина внимательно посмотрела на неё. Её взгляд стал пристальным, изучающим. Потом её лицо исказилось новой, болезненной улыбкой. Она покачала головой, быстро-быстро, и снова набросилась на варенье. Ложка за ложкой, с лихорадочной, ненасытной скоростью. И тут Максим увидел слёзы. Они текли по её щекам молча, обильно, смешиваясь со сладкой массой на губах. Она шмыгала носом, вытирала их тыльной стороной ладони и продолжала есть. Ела и плакала. Плакала и ела, не обращая внимания на их остолбеневшие лица.
Тётя Фаина медленно, с глухим стуком поставила чашку на стол. Её губы дрогнули, пытаясь сложиться в слово, но не издали ни звука. Вместо этого она вжалась в стул, закрыла лицо руками и издала сдавленный, душераздирающий стон. Потом вскочила и, спотыкаясь, выбежала из кухни, захлопнув за собой дверь в гостиную.
Тишина, густая и тяжёлая, упала на кухню. Звучал только металлический скрежет ложки о стекло банки.
– Карина, – мягко сказал Максим, опускаясь на тёплый ещё стул матери.
Она не отозвалась. Не повернула головы. Она вылизывала ложку длинным, медленным движением языка, будто в ней скрывался последний смысл вселенной, а потом запила чаем.
– Карина, что с тобой? – он заглянул ей в лицо.
Она подняла на него глаза. Светло-карие, когда-то живые и тёплые. Сейчас в них плескалось болото – тёмное, бездонное, затягивающее. Сперва её тонкие губы дернулись в ту же натянутую улыбку, а потом сжались в судорожной гримасе. Тугой конский хвост, собранный утром, теперь беспомощно спадал на плечо. В её взгляде читался чистейший, животный ужас.