Индира НеГанди – Мамино варенье (страница 1)
Индира НеГанди
Мамино варенье
Детство. Пляж.
– Мама, а море когда-нибудь заканчивается?
– Нет, доченька. Оно просто становится небом.
– А если его разлить по банкам?
Надина смеётся, зачерпывая ладонью тёплую воду.
– Тогда оно станет вареньем. Солёным и синим. Никто такое есть не станет.
– Я буду! – Карина топает ногой, и брызги летят на её полосатые трусики. – Я его спрячу и буду есть по ложке, когда ты на работе. Чтобы не скучать.
Мать смотрит на неё, и в её глазах – что-то сложное, взрослое, что девочка ещё не может назвать. Что-то между болью и бесконечной нежностью.
– Хранишь, значит? Чтобы не забыть вкус?
– Чтобы ты всегда была рядом!
Этот разговор она вспомнит через пятнадцать лет. Стоя на кухне перед сорока банками с прошлогодним летом. И поймёт, что всё детство было одним большим пророчеством.
ГЛАВА 1. ЧАС НОЛЬ
Смерть пришла за Надиной в июньский полдень, когда та раздумывала, не махнуть ли на окрошку сметаной вместо кваса. Быстрая, техничная – инсульт, щелчком выключивший свет в одной квартире на третьем этаже. Она не хлопнула дверью, не крикнула «береги себя». Она просто вышла, забыв надеть тапочки.
А в двух километрах от неё, в торговом центре «Версаль», её дочь Карина в этот самый момент крутилась перед зеркалом, разглядывая платье цвета морской волны. Таким, каким оно бывает у самого берега – прозрачно-зелёным, с солнечными зайчиками.
– Маме понравится, – уверенно сказала своему отражению Карина и отправила в чат фото. «Ну как? Твоё?»
Часики под сообщением не синели. Минута. Две. Пять.
Сначала была просто тишина. Пустота в телефоне, которая на ощупь казалась тёплой. «Зарядка. Или ванна».
Потом тишина стала тяжёлой. Давящей на диафрагму. «Спит. Или громкость убавила».
А потом она начала звенеть. Высоко, тонко, прямо в височных костях.
Карина расплатилась. Пальцы скользили по клавишам терминала, карту пришлось вставлять трижды. Продавщица наблюдала за ней с отстранённым любопытством – ещё десять минут назад эта девушка смеялась и спорила о длине подола.
Жара на улице ударила по лицу физически – как тёплая, липкая ладонь. Карина задохнулась – не от духоты, а от внезапной, животной уверенности где-то в районе солнечного сплетения: что-то не так.
Её ноги понесли её сами. Мир сузился до туннеля, в конце которого маячила знакомая голубая пятиэтажка. Сигналы машин, крики торговцев, смех – всё это слилось в один сплошной, враждебный гул. Она бежала, повторяя про себя мантру, заклинание, молитву, слитую в одно бессмысленное слово: «Всёвпорядкевсёвпорядкевсёвпорядке».
Мама заснула. Мама в душе. У мамы села батарея. Мама уронила телефон в раковину. Она же вечно роняет. Она…
Мысли бились, как пьяные мухи о стекло.
Она свернула в свой двор, под кроны старых акаций. И увидела.
Скорая помощь. Синяя, матовая, с потухшими мигалками. Она стояла у её подъезда так естественно, так на своём законном месте, что это и было самым страшным. Обыденность катастрофы.
Время замедлилось, став густым и вязким, как остывающий сироп.
Карина видела всё с кристальной, мучительной чёткостью, как под микроскопом:
· Водитель скорой, курящий в открытое окно, его лицо – отрепетированная маска профессионального равнодушия.
· Соседка тётя Зина, заламывающая руки над своим круглым животом, её рот беззвучно открывался и закрывался, словно пойманная рыба.
· Мальчишки с мячом, замершие в странной, неловкой позе – будто кто-то нажал на паузу в самой середине их игры.
· И свет – яростный, беспощадный июньский свет, который заливал эту картину, как софит на сцене, подчёркивая каждый жуткий штрих.
А потом её взгляд упал на белый пластиковый пакет в её собственной руке. Внутри него беззвучно болталось платье цвета морской волны. Платье, которое мама уже никогда не примерит.
Именно в этот момент – не когда она увидела скорую, а когда осознала абсолютную, чудовищную абсурдность этого пакета в новой реальности – что-то внутри Карины громко, необратимо щёлкнуло. Как переключатель режимов.
Звук вернулся одним сплошным, низким гулом. Он шёл из распахнутой двери подъезда – тревожный, гудящий. Рой потревоженных пчёл. Рой потревоженных людей.
Соседи, заметив её, расступились. Молча. Их взгляды не встречались с её взглядом, а словно соскальзывали: на её подбородок, на плечо, куда-то в пространство за её спиной. Они создали живой, дышащий коридор, ведущий в чёрную пасть подъезда. Коридор, по которому провожают на эшафот.
– А мама где? – спросила Карина. Её собственный голос прозвучал чужим, тонким, как у девочки.
Тётя Зина, не выдержав, глухо всхлипнула и закрыла лицо пухлыми ладонями.
И тогда Карина поняла. Не умом – телом. Всем своим существом, каждой клеткой, которая вдруг вспомнила, что она – дочь, и у этой роли больше нет объекта приложения.
Её крик не был словом. Это был звук разрыва плоти. Звук того, как душа, не помещаясь больше внутри, рвёт свою оболочку. Вопль, от которого физически вздрогнули и отвернулись все, кто его услышал. Этот крик нёс в себе слишком простую и потому невыносимую правду.
Потом была лестница. Первый пролёт. Второй. Сердце колотило в рёбра, как узник в железную дверь камеры. Третий этаж. Коричневая дверь с медной, потёртой до блеска ручкой была распахнута настежь. Внутри – чужие голоса, шаги, шуршание.
И мама. Лежащая на полу в зале. На том самом ковре с выцветшим восточным узором, по которому Карина ползала в младенчестве.
Лицо Надины было удивительно спокойным. Почти умиротворённым. Только губы были цвета пепла, а пухлые щёки – восковыми. Чёрные волосы рассыпались по линолеуму растрёпанным ореолом, как в те утра, когда она, смеясь, отряхивала подушку после ночной «войнушки» с дочкой.
Карина не подошла. Она рухнула на колени в метре от тела. Руки отказались слушаться, пакет с платьем шлёпнулся на пол с мягким, предательски тихим шорохом. Она не могла дышать. Воздух в мире кончился. Во всём мире.
Из кухни вышли две девушки в голубых медицинских халатах. Они о чём-то перешёптывались, и одна из них, смущённо хихикнув, поправила челку. Увидев Карину на полу, они разом замолкли, потупились и, стараясь не смотреть, быстро прошли к выходу, боком протискиваясь в дверь.
И Карина, глядя им вслед остекленевшим взглядом, поймала странную, чудовищную мысль: «Почему вы перестали? Смейтесь! Если вы можете смеяться – значит, ничего непоправимого не случилось. Значит, это сон. СМЕЙТЕСЬ ЖЕ!»
Это была последняя связная мысль «прежней» Карины. Той, что верила в причинно-следственные связи. Девушки скрылись за поворотом лестницы. И с ними, как последний луч света в захлопывающемся погребе, ушла возможность спасительной лжи.
Наступило «после».
Кто-то трогал её за плечо, пытался оторвать от тела. Кто-то говорил что-то властным баритоном. Карина не реагировала. Весь её мир теперь помещался в треугольнике: мамино лицо, мамины растрёпанные волосы, её собственные руки, вцепившиеся в мамину кофту. Всё остальное – шум, движение, голоса – было за пределами сферы, лишённой воздуха и звука.
Лишь много часов спустя, уже в опустевшей, чуждой квартире, она услышала первый чёткий звук «после». Это был тихий, уставший голос двоюродного брата Максима, доносившийся будто из глубины туннеля:
– Всё будет хорошо…
И её собственный внутренний голос, холодный и без интонации, тут же наложился поверх, произнеся приговор:
Больше уже ничего не будет. Вообще.
ГЛАВА 2. БАНКА
В день похорон Карина похоронила саму себя.
Она наблюдала за происходящим со стороны, как за чёрно-белым немым кино. Мир лишился не только цвета, но и звука. Люди раскрывали рты, касались её плеч, их глаза были влажными и вытянутыми от жалости. Но Карина не слышала ни слова. Она кивала. Благодарила за какие-то цветы. Возвращала чужие объятия холодной, деревянной плотностью своего тела. Порой её собственные губы шевелились, выдавая что-то вроде «спасибо» или «да, я понимаю». Но она не слышала и этих звуков. Она была немой актрисой в собственном кошмаре.
Похороны прошли. Тётя Фаина и Максим сделали всё, что положено.
Карина сидела на влажной, пахнущей глиной земле у свежей могилы и гладила холмик ладонью, будто укачивая ребенка. Шептала что-то. Обещала, что скоро придёт. Что не оставит здесь одну, в этом сыром, тёмном холоде.
Она не плакала. Она озиралась по сторонам с испугом дикого зверя, загнанного в угол.
Максим простоял позади три часа, не решаясь нарушить этот немой диалог. Но когда солнце коснулось горизонта, а воздух потяжелел вечерней сыростью, он подошёл, мягко, но неумолимо взял её под локоть.
– Пойдём, Карин. Пора.
Она не сопротивлялась. Её тело было послушным и безвольным, как у большой тряпичной куклы.
Тётя Фаина и Максим уговаривали её переночевать у них.