Индира НеГанди – Мамино варенье (страница 3)
– Ничего, – голос её сорвался на хриплый шёпот. Она сглотнула, пытаясь сдержать новый поток. – Просто… пять дней назад у меня умерла мама. А так – ничего. Вообще ничего. Жизнь пустая. И бессмысленная.
– Не говори так. Ты молода, умна, красива…
– МОЛОДА?! – она взорвалась, вскакивая. Её лицо исказилось злобой, залилось краской. – К чему мне это?! Тебе легко говорить – у тебя мама жива!
– Карина, я всё понимаю…
– Ты НИЧЕГО не понимаешь! ЕЁ НЕТ! МНЕ НЕ ДЛЯ КОГО ЖИТЬ!
Максим сморщился, будто от физической боли, и отвернулся.
– Это ужасные слова.
В ответ раздался звон разбиваемого фарфора. Ложка со звоном ударилась об угол шкафа, чашка – о стену рядом с дверью, рассыпавшись на десятки острых белых осколков. Карина, не оглядываясь, вылетела в коридор. Следом – глухой хлопок захлопнутой двери в спальню.
Максим не двинулся с места. Он смотрел на её исчезающую спину. Её всегда хрупкая фигура теперь казалась костлявой, почти детской. Широкие спортивные шорты болтались на ней, как на вешалке, обнажая острые колени и икры, тонкие, как тростинки.
Он глубоко, с усилием вдохнул и пошёл в гостиную.
Тётя Фаина сидела на краю дивана, сгорбившись, будто стараясь стать меньше. Она не шевелилась.
– Мама, думаю, тебе пора домой, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.
Она медленно подняла на него глаза. В них не было упрёка – только глубокая, беспросветная горечь. Потом её взгляд снова уплыл к большой картине на стене – пейзажу с морем, который Надина так любила.
– Максим… Как я могу её оставить?
Комната, ещё недавно звонкая от смеха и споров за большим обеденным столом, теперь выглядела осквернённой. Сам стол с белой скатертью и праздничным сервизом, оставшимся с поминок, казался жалкой, циничной пародией на прошлое. Надругательством.
– Не знаю, мам. Я попробую сам справиться.
Он сел рядом, обнял её за плечи. Она дрожала.
– Сынок, я не уйду. У неё больше никого.
– Дай ей неделю побыть одной. Я буду с ней. Но ей, может, нужна эта тишина. Хотя бы по утрам.
Фаина недоверчиво покачала головой. Как можно желать одиночества с такой болью внутри? Это было за пределами её понимания.
Фаина кивнула, пусто, бессмысленно, и снова спрятала лицо в ладонях.
– Мам, ты не видишь? Мы, живые, её раздражаем. Она этого и не скрывает. Её можно понять. Но я не хочу, чтобы это обрушилось на тебя. Ты не заслужила. Тебе и так хуже всех.
– Тише… – простонала она сквозь пальцы. – Она слышит.
– Всё будет хорошо, – прошептал он, прижимая её к себе и начиная медленно покачиваться, как когда-то в детстве она сама его качала. – Всё будет хорошо.
Уговорить её уехать было подвигом. Она вышла из подъезда, обернувшись десятки раз, будто оставляла ребёнка в волчьем логове.
– Мне стыдно, – прошептала она у двери такси. – Надина не простит.
– Это лучшее, что ты сейчас можешь сделать.
– Но ты же на работу уйдёшь…
– Мама, доверься мне.
Она всегда доверяла. Но сейчас её доверие трещало по швам. Она чувствовала себя предательницей, покидающей горящий дом, даже не вызвав пожарных.
Когда такси скрылось за углом, с Максима слетела вся броня. Он запустил обе руки в свои густые волосы, запрокинул голову к тёмному небу и издал тихий, протяжный свист. Свист перешёл в стон, а стон – в сдавленное рычание отчаяния. Он присел на корточки, съёжившись, и спрятал голову между колен. Его широкие плечи тряслись.
В этот момент он признался самому себе в главном: он соврал. Матери. Себе. Он не знал, что делать. Не знал, как спасти Карину от неё самой. Не знал, как пережить потерю тёти Надины, потому что всё своё горе он вложил в попытку удержать на плаву сестру. Он чувствовал, как теряет и сестру.
Он был оплотом силы для всех. Атлет, карьерист, «мужчина в доме». А внутри – растерянный мальчишка, который только что потерял вторую мать и с ужасом наблюдал, как его лучший друг, его сестра, медленно превращается в злобное, чужое существо.
Он заставил себя подняться, стряхнул оцепенение и поднялся на третий этаж. Из-за двери доносился знакомый, душераздирающе мирный звук – бульканье закипающего в чайнике воды.
Карина стояла у плиты. Сосредоточенно, с важным видом знатока, она засыпала в маленький заварочный чайник смесь сушёных трав и ягод – мяту, чабрец, шиповник. Так делала её мама. На столе, будто для церемониального чаепития, стояли две тонкие фарфоровые чашки из того самого «праздничного» сервиза. И три вареньицы с вареньем: тёмно-рубиновое из вишни, золотистое из айвы, густое, как мёд, из инжира.
– Я видела, тётя Фаина уехала, – сказала Карина ровным, лишённым интонации голосом, не оборачиваясь.
– Да. Я подумал, так будет лучше.
Она замерла. Рука с кипятком дрогнула и остановилась в воздухе. Её дыхание стало частым, неровным.
– Карина, всё в порядке?
В ответ чайник с глухим стуком встал на плиту. Она развернулась и, не делая ни шага, просто рухнула вперёд, в его объятия, будто у неё подкосились ноги.
– Прости… Прости меня, Максим… – её голос был мокрым от слёз, прерывистым. – Я не знаю, что со мной! Мне страшно! Я потеряла маму и теперь теряю себя… Я желаю смерти даже тёте Фаине! Понимаешь? Я это чувствую! И ты это видишь! Ты знаешь меня, ты читаешь мои мысли… Я превращаюсь в монстра. Что мне делать?!
Он крепко обнял её, прижимая к себе. Он был рад этому прорыву, этой искренности, даже если это была искренность отчаяния. На мгновение его Карина вернулась.
– Всё будет хорошо, – прошептал он ей в волосы, сам не веря своим словам, но отчаянно желая, чтобы они сбылись.
– Ничего больше не будет, Максим, понимаешь? – она отстранилась, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде была мольба, но о чём – он не мог понять.
– Кариночка, всё будет хорошо.
– Я хотела для неё всё… Дом новый. Путешествия. Чтобы отблагодарить… Все мои планы были на неё. А теперь… зачем мне всё это? – она снова разрыдалась, уткнувшись лбом в его грудь.
– Чтобы продолжить ту жизнь, которую она тебе дала, – нашёлся он. – Она растила тебя одна. Ты была её главным делом. Её следом.
– Следом… – повторила она шёпотом, и в этом слове прозвучала такая беспросветность, что Максима передёрнуло. – Я и есть след. И больше ничего.
– Не говори так.
– Хочешь чай? – она резко вырвалась из объятий, снова став собранной и неестественной. Монстр, испугавшийся собственного человеческого лица, снова спрятался в свою скорлупу.
Максим молча кивнул и сел за стол. Он понимал, что теперь должен играть по её правилам. Участвовать в этом жутком кукольном спектакле, где варенье – это не еда, а ритуальная субстанция, а чаепитие – попытка вызвать духов прошлого.
– Попробуй айвовое, оно ароматное, – сказала Карина, натягивая на лицо маску светской беседы.
Максим посмотрел на неё исподлобья. Её глаза были пустыми. Не грустными, не злыми – именно пустыми. Как два заброшенных колодца, в которые можно смотреть бесконечно, но так и не увидеть дна. По его спине пробежали мурашки. Он отвёл взгляд, уставившись в янтарную глубину своего чая.
И аромат, и цвет перенесли его на двадцать лет назад. На эту же кухню, но ещё старую, с выцветшими голубыми обоями. За окном кричали мальчишки, гоняя мяч. А тётя Надина, смеясь своим раскатистым смехом, выкладывала им на блюдца только что снятое с огня варенье. Оно было таким густым, что падало комком и медленно, лениво расползалось, как живая карамель. «Карамелька!» – кричали они с Кариной в унисон…
Он посмотрел на сестру. Она улыбалась ему своей новой, мёртвой улыбкой. И он с ужасом понял: Карины здесь нет. Её сознание там, в прошлом, заперлось в той кухне, с той мамой. А это тело здесь лишь механически выполняет обряд – ложка за ложкой, глотая сладкую память, как топливо для симуляции жизни.
– Вкусное айвовое, – сказал он, заставляя свои губы растянуться.
– Самое вкусное, – кивнула она, всем телом подтверждая эту истину, и загребла очередную ложку.
– Как в детстве, – сорвалось у него, и он тут же пожалел.
Комок встал в горле. Он сгорбился, схватился за чашку, боясь встретиться с ней взглядом.
– Да, – хрипло отозвалась она.
Слёзы, горячие и предательские, потекли по его щекам. Он не вытирал их. Они капали в чашку, подсаливая сладкий чай. Он украдкой глянул на Карину. Она сидела прямо, одной рукой вытирала свои слёзы, другой – пила. Механически.
– Вкус детства, – сквозь рыдания, с истеричной ноткой в голосе, сказала она и фальшиво рассмеялась.
Он поднял на неё глаза, потом снова уставился в чашку и сделал глоток. Солёно-сладкий. Взяв ложку варенья, он снова глотнул. И его тоже прорвало – смех, переходящий в рыдания. Карина вскочила, бросилась к нему, упала на колени и обхватила его за талию, прижавшись мокрым от слёз лицом к животу.
– Я не могу это пережить! Не могу, Максим! Помоги мне… помоги…