Имре Тренчени-Вальдапфель – Мифология. Фантастические истории о сотворении мира, деяниях богов и героев (страница 100)

Юпитер подал благоприятный знак: слева загремел гром и сверкнула молния. Вскоре поднялась стена города. Руководил работой Целер, которого назначил для этого Ромул, приказав ему:

— Позаботься о том, чтобы никто не перескакивал через стены. Тот, кто посмеет это сделать, будет предан смерти!

Рем, не знавший об этом приказе, начал насмехаться над низкими стенами:

— Разве могут они защитить народ? — И с этими словами он перепрыгнул через стены.

Целер убил его лопатой. Когда же Ромул узнал об этом, он проглотил слезы и затаил горе в груди, чтобы показать пример.

— Пусть только посмеет враг прыгать через мои стены! — сказал он.

Но, воздавая последние почести Рему, он дал волю своей тайной скорби, целовал брата, прося прощения у того, кому помимо своей воли причинил смерть. Вместе с ним плакали Фаустул и Акка и будущие граждане города[77].

Квирин

Бог оружия Марс, увидев новые стены и узнав о многих войнах, в которых Ромул оказался победителем, обратился к Юпитеру с такими словами:

— Могущество римского государства уже обеспечено. Теперь нет необходимости, чтобы моя кровь, мой сын служил этому государству. Отдай же отцу его сына. Если второй уже пал, пусть Ромул вместо Рема останется при мне.

«Будет один, которого ты поднимешь в голубизну неба», — обещал ты мне, а словам Юпитера нельзя не сбыться.

Одобрил эти слова Юпитер. От его кивка зашатались оба полюса земли и задвигались плечи Атланта под тяжестью неба.

На том месте, где в старину было Козье болото, творил суд над своим народом Ромул. И вот исчезло солнце, небо закрыли тучи, и хлынул ливень. С одной стороны загремел гром, с другой — молния расколола небосвод. Каждый искал убежища, и среди общей тревоги царь вознесся на небо на боевой колеснице своего отца Марса.

Когда обнаружили исчезновение Ромула, все опечалились.

Чуть было не обвинили народных старейшин в убийстве. Это мнение совсем было взяло верх, ибо они перед исчезновением царя обступали его, творившего суд.

Но случилось так, что как раз над Альба-Лонгой проходил Прокул Юлий. Это было в ночное время, при ярко светившей луне, так что не были нужны факелы. Внезапно возле него возникло движение, слева задрожала изгородь. Он в страхе отступил, и волосы у него стали дыбом на голове, а на дороге перед ним появился выше человеческого роста, одетый в роскошную тогу с пурпурной каймой Ромул, который сказал так:

— Удержи граждан Рима, квиритов, от печали, не оскорбляйте слезами моей божественной сущности. Пусть лучше приносят фимиам, и пусть благочестивая толпа возносит молитвы новому божеству, Квирину, созданию моего отца. Продолжайте упорно воевать.

Так приказал взятый на небо Ромул, под именем Квирина ставший божеством. Прокул Юлий собрал народ и повторил ему слова повеления. Новому богу построили храм и ежегодно 17 февраля стали справлять праздник в честь него. Один из римских холмов, на северо-западном склоне которого стоял храм Квирина, называется также холмом Квирина — Collis Quirinalis[78].

Восточные боги на Западе

Основываясь на предании о сохранении Римом спасенных Энеем Пенатов, римляне видели в своем городе новый Илион. Как признанные потомки троянцев, они считали своим благочестивым долгом восстановление Илиона и хотели, чтобы разрушенный город возродился вновь, как Феникс, чудесная восточная птица, возрождающаяся из пепла.

Вера в свое троянское происхождение побуждала римлян прежде всего к государственному признанию восточных богов. Сивиллины книги во время Второй пунической войны поставили победу римлян в зависимость от принятия малоазийской богини Ма, или Кибелы. Этой богине, которую называли Великой Матерью — Magna Mater, или «Матерью богов», и которую отождествляли с греческой Реей, женой Крона (у римлян — Сатурн), поклонялись на горе Иде. С разрешения пергамского царя Аттала из Пессинунта был привезен огромный черный камень, с которым связывали присутствие богини. В ее честь был установлен праздник с состязаниями и выстроен храм. В этом случае троянская романтика заставила римлян принять восточную богиню до некоторой степени под предлогом благочестия. В то же время государственная религия Рима стала защищаться против других восточных богов, ссылаясь на необходимость сохранения в чистоте обычая предков (mos maiorum). Римлянам, высоко ценившим чувство меры, свойственное древней религии, культ Кибелы был особенно антипатичен своим экстатическим ритуалом так называемых галлов (gallus) — жрецов, оплакивающих любимца богини — Аттиса. Однако с расширением границ Римской мировой империи такая защита недолго могла препятствовать проникновению в римскую религию элементов восточных религий. Императорское время Муниций Феликс охарактеризовал следующим образом: каждый народ почитает собственных богов: элевсинцы — Цереру, фригийцы — Великую Мать, эпидавряне — Эскулапа, халдеи — Ваала, сирийцы — Астарту, тавры — Диану, галлы — Меркурия. Рим же чтит богов всего мира. Уже греки классического периода знали об Аммоне, находящемся в одном из оазисов пустыни. Египетского бога-прорицателя они отождествляли с самим Зевсом (Зевс, или Юпитер-Аммон). Типичным примером синкретизма, обобщения двух различных религиозных систем, слияния их элементов может служить египетско-греческий культ Сараписа в Александрии. Религиозные идеи эллинизма облегчили проникновение в Рим восточных богов. Особенно много в Риме было почитателей египетской богини Изиды, жены Озириса и матери Гора.

Главным образом воины-наемники иностранного происхождения распространяли повсюду своих богов, иногда же, как, например, в случае с богом города Долиха в Коммагене, Юпитером Долихенским (Juppiter Dolichenus), — под именем римских богов. Такое «римское понимание» варварских богов называлось interpretatio Romana. Сирийские воины распространили культ богини Атаргатис (Atar-gatis), которую называли сирийской богиней (Dea Syria). Наемники, происходившие из Коммагены, расположенной вблизи Персии, или расквартированные там, принесли в Рим культ бога Солнца — Митры. Один из храмов Митры находился в Аквинкуме, в окрестностях Старой Буды (Обуды). Также под персидским влиянием было объявлено божеством Время, символом которого была змея, кусающая свой собственный хвост, чем выражался характер этого божества — постоянно повторяющиеся циклы. Персидский бог Зрван почитался под греческим именем Эон (Aion) и под латинским — Эвум (Aevum), его часто отождествляли с Кроном-Сатурном. Известно, что Сатурн считался богом золотого века; представление о времени, получившее выражение в культе Эона, в ту эпоху в значительной степени усиливало ожидания возвращения счастливого века Сатурна, сильно распространенные в то время. В этом сказывалось и еврейское влияние, которое проникло главным образом благодаря псевдосивиллиным книгам, заключавшим в себе написанные греческим гекзаметром пророчества о наступлении времени «пришествия Мессии». Вероятно, ожиданиям века Сатурна способствовало и название в римском календаре субботы днем Сатурна, так что век Сатурна можно было легко отождествлять с представлением о «вечной субботе».

Так пополнился новыми восточными элементами миф о золотом веке, заимствованный греками с Востока еще в архаический период. Римляне же по праву считали этот миф греческим преданием, восходящим к Гесиоду. В период гражданских войн и после них угнетенные слои рабовладельческого общества, а также многие представители господствующего класса, чувствовавшие непрочность своей власти, находили утешение в этом мифе, обновленном восточными заимствованиями. Гесиод со своей крестьянской рассудительностью понимал, что время, в которое он живет, — это жестокий железный век и у людей много горя, но вместе с горем боги дают и блага. Полный упадок, самая низшая ступень моральной распущенности у Гесиода выступают лишь как предвестие будущего; он считает также чудесным знамением будущего, например, то, что люди могут рождаться с седыми волосами. Окончательное падение человечества у Гесиода — это признак того, что век, в котором он живет, приближается к концу и будет сменен другим, как когда-то век золотой был сменен серебряным. Римский поэт эпохи мирового господства Рима Овидий в начале империи в своем веке видел выражение полного упадка и воплощение зла. Он не разделял надежд тех современных ему поэтов, которые провозглашали близкое наступление нового золотого века. Хотя Гесиод и признавал возможность возвращения к изначальному счастью, он со вздохом говорил о настоящем (железном веке). По его мнению, вряд ли стоило в это время жить. Лучше было бы или раньше умереть, или позже родиться. В последний период гражданских войн и в период принципата Августа многие утешали себя верой в возвращение золотого века после полного крушения мира. Наступление золотого века Вергилий связывал с рождением чудесного младенца; в этом отношении он испытывал влияние мессианистических пророчеств Востока, переданных поздними Сивиллиными книгами, и влияние пастушеской поэмы Феокрита о рождении Геркулеса. Впоследствии люди, жаждавшие мира после кровопролитных войн, ожидали возвращения золотого века от каждого нового императора. Льстецы же, ни в коей степени не считаясь с фактическим положением вещей, прямо объявляли императоров людьми, установившими золотой век. Поэтому в каждом новом императоре видели «нового Геркулеса», того Геркулеса, которому мудрый Тиресий предрек, что он установит такой мир на земле, когда волк не будет трогать серну.