Имран Фаикоглу – Нулевая гора (страница 2)

Я резко поднял голову и посмотрел прямо в глаза Джалилу.

– Вот этому вы поверите, доктор?

– Изумительно, – сказал он, без капли восхищения. Сарказм, да и только.

– Разве можно усомниться в столь точном описании? Продолжим. И что же, вы решили, что можете просто войти в это пространство за «мнимым» камнем? Там не было ни ступеней, ни уступов?

– Нет, – я покачал головой, глядя не на него, а на стену кабинета, которая казалась теперь скучной и мёртвой. – Ни спуска, ни прохода. Только гладкая, вибрирующая поверхность. Я снял перчатку. Голая кожа мгновенно покрылась мурашками от холода. Я протянул руку вперёд, к тому месту, где камень перестал быть камнем. Мои пальцы коснулись стены. Поверхность поддалась, как плотный гель или упругая мембрана, холодная и живая. Гул в моей голове взорвался оглушительной какофонией. Бесконечный, нечеловеческий поток данных о возрасте этой горы, о её химии, о её голоде, о её бесконечном, космическом одиночестве. Я почувствовал, как она почувствовала меня – крошечное, тёплое, сложное существо, полное хаотичных мыслей и страха. И я ей не понравился. В следующее мгновение невидимая сила ударила меня в грудь. Меня отбросило назад, я неуклюже рухнул на спину, ударившись шлемом о каменный пол. Фонарик откатился в сторону, и пещера на миг погрузилась во мрак, если не считать пульсирующего голубого свечения за стеной, которая снова становилась непроницаемо-фиолетовой. Лёжа на полу, оглушённый, с трудом переводя дыхание, я понял две вещи. Первая: гора была разумна. Вторая: она только что сказала мне «убирайся».

– Так мы и поступим, дорогой Томаз. На сегодня с горы хватит, – доктор решительно закрыл свой блокнот. Он мельком взглянул на часы и вскинул брови. – Пора принимать лекарства. Вы ведь помните про таблетки?

«Конечно, я помнил», – подумал я.

Две синие, одна белая. Медсестра с выпуклыми, как у аквариумной рыбки, глазами всегда приносит их за полчаса до ужина. Они – такой же непременный атрибут моего дня, как сеансы с доктором Джалилом и сны о фиолетовой пещере.

Дверь в кабинет открывается без стука. Медсестра заходит, молча кивает доктору и берёт меня под локоть своей влажной, сильной рукой. Я никогда её об этом не прошу, но она всё равно это делает, словно я могу рассыпаться по дороге. Она выводит меня из кабинета в длинный коридор. Этот коридор всегда одинаковый, в какое бы время суток ты в него ни попал. Он пахнет хлоркой, застарелой тоской и чуть подгоревшей кашей из пищеблока. Высокие потолки теряются в полумраке, а единственный источник света – тусклые люминесцентные лампы под потолком, гудящие с надрывной, монотонной нотой. Их мертвенно-белый свет заливает вытертый до желтизны линолеум, местами вспучившийся от сырости. Стены выкрашены в тот самый оттенок зелёного, который называют « терапевтическим». Он должен успокаивать, но на деле лишь высасывает из воздуха все краски. Краска местами облупилась, открывая под собой слои прежних ремонтов – грязно-голубой, потом уныло-бежевый. Это как геологический срез больничного времени. Вдоль стен расставлены жёсткие дерматиновые банкетки, на которых никто никогда не сидит. Двери в другие палаты и кабинеты одинаковые, безликие, с маленькими окошками из армированного стекла, в которых иногда мелькают чьи-то тени. Тишину нарушает только шарканье наших шагов и далёкий, приглушённый гул – то ли вентиляция, то ли гул самой горы Делириум, который никогда не покидает меня, даже здесь.

Пройдя по «коридору смерти», как я его называю, медсестра заводит меня в палату № 17-Б. Я тут живу, если можно так назвать это бытие.

Иногда ко мне залетает единственный живой гость – муха. Она садится на облупленный подоконник.«Рыбка» – так я прозвал медсестру за её выпуклые глаза – усаживает меня на край кровати. А сама бесшумно скрывается за дверью, чтобы через мгновение вернуться и запихать в меня очередную порцию этой гадости.

Как только за дверью щёлкает тяжёлый замок, я устраиваюсь поудобнее у окна, откуда в палату пробивается дневной свет. В этом месте он совсем другой. Не такой, как там, снаружи. Возможно, природа света и однородна, но здесь, в моей палате, он обретает отчуждённую, едкую белизну. Может, дело в унылом цвете стен, в их больнично-бежевом оттенке, но дневной свет тут не радует, а действует на нервы. Он лишь имитирует жизнь, создавая тусклые, безвольные тени, которые ползут за мной по палате, как надзиратели. Порой мне кажется, что я променял бы этот беззубый, лживый дневной свет на один только час той густой, честной темноты в сердце горы. В ней было больше жизни, чем во всём этом белом, стерильном дне.

Доктор Джалил не считает меня сумасшедшим. Он говорит, что всё мое состояние укладывается в один, имеющий чёткий образ, симптом. Он называет это «синдромом деперсонализации».Я долго привыкал к этому слову, но на одном из сеансов всё-таки неуклюже выговорил его. Доктор Джалил с иронией посмотрел на меня поверх очков и одобрительно кивнул, словно я был прилежным учеником, наконец-то освоившим сложный термин.

«Ваше состояние уникально, Томаз. Оно варьирует на грани настоящего и надуманного, – объяснял он мне однажды. – Высокий стресс, а также истощение, как моральное, так и физическое, ввиду долгого пребывания в одиночестве, в итоге привели к тому, что я называю "эффектом брошенного крюка"».Последний термин доктор выдумал сам, описывая уникальность моего случая. По его теории, этот «брошенный крюк» сознания цепляется за отдельные, самые яркие моменты, прожитые в экстремальных условиях. А затем выдёргивает их из контекста реальности, смешивает и рисует в голове цельную, но фантастическую картину – ту самую историю о «волшебной» горе, которую я ему и рассказываю.

Но я с ним категорически не согласен. И этой своей яростью неприятия я часто делюсь с единственным молчаливым слушателем – мухой.

– Джалил не прав, – говорю я ей, когда она сидит на подоконнике. – Я совершенно точно спускался в ту расщелину. А как он объяснит вот это?

Я протягиваю вперёд руки, показывая ей старые, давно зажившие шрамы на ладонях от верёвки.

– Смотри, все руки изрезаны. Это не выдумка.

После таблеток всегда кружится голова. Если вовремя не поужинать, могут начаться галлюцинации, поэтому с едой тут всё строго. Ужин ровно в семь. Время я обычно узнаю от «Рыбки». Она говорит это, внося поднос в палату:

– Девятнадцать ноль-ноль, мистер Томаз. Кушать подано.

Она ставит поднос на выдвижной столик у кровати. Я всегда отмахиваюсь, когда она пытается повязать мне салфетку.

– Я сам. Я не псих, – говорю я ей каждый раз.

Она молча кивает и выходит, не споря. Это часть ритуала. Моего маленького, ежедневного бунта.

Здешнюю еду можно оценить по трём критериям: визуальному, обонятельному и вкусовому. И по всем трём она проваливается. Огурцы и помидоры на вид свежие, но на вкус – чистый пластик. Салат зелёный и хрустит, но его забыли посолить – как, впрочем, и всегда. А про горячее я обычно молчу. Сегодня это серая гречневая каша, по консистенции напоминающая тротиловую смесь, и котлетка, слепленная в форме детонатора. Идеальный набор для того, кто хочет взорвать этот унылый вечер изнутри. Но я послушно ем. Через пятнадцать минут «приплывает» моя «Рыбка». Огурец откушен наполовину, салат кое-как сгрызен, а «бомба» сегодня так и не сработала – лежит нетронутой.

– Вы плохо едите, мистер Томаз. Совсем выбьетесь из сил, – говорит она своим картонным, безразличным голосом.

Я молча отмахиваюсь. Она, не споря, помогает мне лечь и укрывает одеялом.

«Зачем она зовёт меня "мистер Томаз"? – думаю я, глядя в потолок. – Начиталась, видимо, заграничного ширпотреба. Какой из меня "мистер"?»

Обычно после ужина и таблеток, я в течение часа мягко погружаюсь в сон. Муха, в поисках зрелищ, перелетает с подоконника и устраивается у меня на груди. Я чувствую её крошечные лапки и представляю, как она смотрит на меня всеми своими многочисленными глазками.

– Так вот, – шепчу я ей, продолжая свой рассказ. – Я пролежал в той пещере минут десять, не меньше. После того как гора отшвырнула меня, свет за стеной погас, и всё превратилось в одну сплошную, жирную, чёрную точку. Весь мир сузился до этой точки над моей головой. Где-то неподалёку тускло светился мой отлетевший фонарик. Осторожно присев, я ощупал себя в темноте. Вроде бы цел. Вдруг шею обожгла тёплая струйка, скользнув за шиворот. Пальцы на затылке нащупали влажную липкость – кровь. Рана, судя по всему, неглубокая, но волосы вокруг уже слиплись. Шаркая рукой в рюкзаке, я нашарил ситцевый платок и плотно прижал его к затылку. Фонарик наконец рассеял своим лучом фиолетовую тьму. Я провёл лучом ниже и замер. Там, где секунду назад была ровная поверхность, зияло отверстие. И из него, уходя в чёрную, поглощающую свет глубину, вилась каменная лестница. Ступени уходили вниз, описывая неправильную спираль, и терялись из виду. Куда она ведёт? Что там, внизу? Снова этот навязчивый шёпот любопытства зашевелился в голове, заглушая осторожность. Моя «рана» – всего лишь царапина. Гора не просто вытолкнула меня. Она открыла мне новую дверь. И теперь мне предстояло решить, хватит ли у меня безумия заглянуть внутрь.

– И что, хватило? – поинтересовался доктор. Он смотрел на меня так, как смотрят на безобидного психа, который рассказывает занятную, но очевидную небылицу.