Имран Фаикоглу – Нулевая гора (страница 1)
Имран Фаикоглу
Нулевая гора
Часть Первая
„Господи, дай мне спокойствие принять то, чего я не могу изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить. И дай мне мудрость отличить одно от другого.“
Фридрих Этингер (молитва)
Холодной ночью, в канун Нового года, я начал спуск в ледяную расщелину горы Делириум. На мне была полная альпинистская экипировка, но единственным моим спутником в этой негостеприимной тьме, являлся дрожащий луч налобного фонаря. Луч выхватывал из мрака лишь небольшой сектор обледенелой скалы, испещрённой кристаллами инея, и уходил во тьму, где терялся без следа. Тишина здесь казалась почти осязаемой, густой и давящей. Нарушал её лишь скрип кошек о лёд да моё собственное прерывистое дыхание, превращавшееся в облачко пара.
Другие сейчас поднимали бокалы с шампанским, загадывали желания под бой курантов. А я медленно, метр за метром, погружался в замёрзшее чрево горы, ведомый безумной идеей, почерпнутой из пожелтевших дневников неизвестного геолога. Он писал о «сердце горы», о пещере, где лёд никогда не тает и светится изнутри собственным, неземным светом. Он называл это место «Приютом тишины». Для всех это лишь красивая легенда. Для меня – навязчивая идея, стоившая мне праздника и, возможно, жизни.
На глубине около пятидесяти метров верёвка натянулась, и я остановился на небольшом уступе. Здесь что-то изменилось. Воздух стал неподвижным, а холод – другим, не резким и пронизывающим, а древним, исходящим из самых недр камня. И тогда я его увидел. Свет фонаря скользнул по стене и замер. Лёд в этом месте был иным. Он не просто покрывал камень, а словно вырастал из него, образуя гладкие, почти рукотворные узоры, похожие на гигантские вены. И он… светился. Неярко, едва заметно, но из самой его толщи исходило слабое, призрачное голубое сияние. Забыв на мгновение об осторожности, я снял перчатку и коснулся ледяной поверхности. Гладкая, как отполированное стекло, и совсем не холодная. Скорее, она вибрировала, передавая в кончики пальцев едва уловимую, низкочастотную дрожь. Легенда оживала на моих глазах. Дрожащей рукой я достал из рюкзака ледоруб. Нужно взять образец. Осторожным ударом ледоруба я отколол от светящейся стены небольшой осколок и, едва дыша от волнения, трепетно поместил его в термоконтейнер. Но на этом странности не закончились. Стоило мне извлечь заветный образец, как из зияющего в стене отверстия медленно полилась густая, белёсая жидкость, похожая на молоко. Она текла беззвучно, вязко и неестественно плавно для такого мороза. Запаха я не чувствовал. Я замер, наблюдая, как первые капли этой субстанции достигли покрытого снегом уступа у моих ног. В тот же миг раздалось громкое шипение, словно на раскалённую сковороду плеснули воды. Белая жидкость вскипела, вступая в реакцию со снегом и обычным льдом, и от уступа повалил густой, плотный пар, мгновенно окутавший меня. Я отшатнулся, прикрывая лицо рукой. В нос ударил резкий, стерильный запах, похожий на озон после грозы. В глазах на мгновение помутилось, а вековая тишина расщелины вдруг наполнилась странным, нарастающим гулом. Он звучал, казалось, не снаружи, а прямо у меня в голове. Я потряс шлемом, пытаясь избавиться от наваждения, но гул лишь усиливался, обретая ритм – он походил на биение огромного, невидимого сердца. Пар начал рассеиваться, и я снова посмотрел на стену. Отверстие, из которого текла жидкость, затягивалось на глазах, будто живая рана. Голубое свечение льда по всей стене стало ярче, оно пульсировало в такт гулу в моей голове. Страх, холодный и липкий, впервые за всё время спуска пробрался под куртку. Научное открытие отошло на второй план. Гора была живой. И я не просто взял образец – я её ранил. Гул становился всё громче, превращаясь в навязчивый, манящий зов из бездонной темноты подо мной. Он обещал ответы на все вопросы, тянул вниз, в самую глубь. И я понял, что стою перед выбором: оборвать верёвку и попытаться выбраться наверх, спасая свою жизнь, или поддаться этому зову и продолжить спуск навстречу безумию.
Луч фонаря нащупал внизу небольшой выступ, метрах в пятнадцати от меня. Оттолкнувшись от стены, я начал спуск, медленно пропуская трос между пальцами и всеми силами стараясь не думать о зловещем гуле, исходящем из глубин. Спустя несколько напряжённых мгновений ботинки коснулись твёрдой поверхности. Каково же было моё изумление, когда я понял, что этот крошечный выступ на деле оказался лишь каменным «языком», нависающим над зияющей в стене огромной расщелиной – входом в ещё более глубокую тьму. Гул исходил именно оттуда. Теперь я это чувствовал совершенно отчётливо. Из чёрного провала тянуло промозглым, затхлым воздухом, запахом мокрого камня и чего-то ещё, неуловимо-тревожного, похожего на озон. Я закрепил страховку на уступе и, присев на корточки, направил луч фонаря внутрь.
Это была пещера. Стены ее, гладкие, словно отполированные до зеркального блеска неведомой силой, имели тёмно-фиолетовый оттенок и уходили вглубь, насколько хватал свет. А пол покрывал ровный слой мелкой, чёрной пыли, похожей на пепел. Я бросил прощальный взгляд наверх. Верёвка – моя единственная нить, связывающая с миром, – уходила в непроглядную вертикальную тьму и терялась в ней, как в пустоте. Всякое сомнение во мне боролось с первобытным любопытством. Но зов, исходящий из этих недр, пересилил последние остатки здравого смысла. Махнув рукой на мысль о возвращении на поверхность, я сделал решительный шаг в горизонтальный мрак пещеры. Пути назад больше нет.
На этом моменте доктор Джалил кашлянул. Сухой, нарочито громкий кашель в стерильной тишине его кабинета. Он всегда так делает, чтобы сбить меня с колеи, выдернуть из воспоминаний и посмотреть, не рассыплется ли история на ходу. Я медленно поднял на него взгляд, полный бессилия и нежелания продолжать. Доктор сидел напротив в своем неизменном кожаном кресле, сложив пальцы домиком. Его глаза за стеклами очков изучали меня без тени эмоций. Никакого сочувствия, лишь холодный профессиональный интерес.
– И вы вошли? – его голос прозвучал тихо, но настойчиво.
– Несмотря на очевидную опасность. Вы просто… вошли?
Я горько усмехнулся.
– Да. Я шагнул внутрь. Под ногами противно захрустела чёрная пыль. Гул в голове стал чётче, и я понял, что он исходит не от сферы, как думал ранее, а откуда-то из глубины этого коридора. Я сделал ещё шаг, и луч моего фонаря осветил то, что пряталось за рукой…
– Постойте, – мягко, но настойчиво прервал меня Джалил, и я запнулся. – Минуту назад вы сказали, что увидели «кисть руки, тянущуюся из-под слоя чёрной пыли». Вы описали её как настоящую. А теперь говорите, что она выточена из камня. Так какая же это рука?
Я растерянно моргнул. Воспоминания о пещере плыли, меняли форму, как дым на ветру.
– Она… – я потёр виски, пытаясь ухватить ускользающий образ. – Сначала она показалась мне настоящей. Живой. Но когда я подошёл ближе и свет упал на неё под другим углом, понял-она из камня. Идеально гладкого, серого камня, который казался теплее и органичнее, чем окружающая порода.
– Понимаю, – кивнул доктор, хотя по его лицу было видно, что он ничего не «понимает», а лишь фиксирует очередной симптом. – Но вам не показалось это странным? Присутствие столь искусной скульптуры в абсолютно пустой пещере? Рука, которая меняет свою сущность в зависимости от угла зрения? Это не вписывается в вашу первоначальную, вполне рациональную картину мира, не так ли?
«Он ловит меня на противоречиях. Хочет застать врасплох, – подумал я. – Нельзя этого допустить».
Я выпрямился, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо и уверенно.
– Доктор, давайте остановимся на том, что рука выточена из камня. Сейчас я вспоминаю это отчётливо.
На губах Джалила мелькнула тень улыбки, но тут же исчезла.
– Как скажете. Продолжайте.
Я мысленно вернулся в ледяной мрак.
– Я подошёл ближе к руке. Под подошвой ботинка я чувствовал, как хрустит замерзшая почва…
– Пыль, – снова перебил он.
– Что? – Внутри меня разлился кипяток гнева.
– Вы говорили, под ногами захрустела чёрная пыль, похожая на пепел. – Доктор постучал ручкой по своему блокноту.
– Я точно записал ваши слова.
Он пристально смотрел на меня, не моргая. Изучал мои повадки, реакцию на раздражитель, словно я был подопытной крысой в лабиринте его вопросов.
– Пыль… но только у входа, – поспешно солгал я, чувствуя, как краснеют уши. – Дальше, пока я шёл к руке, пол изменился, доктор. Он стал твёрдым, как камень, но в то же время… скользким и будто слегка липким под подошвами.
Я сделал паузу, ожидая нового укола, но Джалил молчал, предоставив мне самому затягивать на себе петлю.
– И вот тогда я увидел руку во всей её… красе. Из гладкого пола вырастал целый монолит, обтёсанный в форме предплечья, сжатого в кулак. Только один палец – указательный – вытянут вперёд. Я отчётливо помню, как меня поразила не сама скульптура, а её абсурдная, непоколебимая целеустремлённость. Палец не просто указывал направление. Он впивался в темноту впереди, требуя внимания. Я подчинился. Проследив лучом фонаря за его направлением, я упёрся в гладкую, тёмно-фиолетовую стену в дальнем конце пещеры. Ни трещин, ни надписей, ни выступов. Просто глухой, отполированный до блеска камень. Я подошёл ближе, ведя световым пятном по стене. Бессмыслица. Рука указывала в пустоту. Я уже хотел развернуться, списав всё на бред создателя этого места, но что-то заставило меня сделать последний шаг. И в тот момент, когда я оказался в паре метров от стены, она изменилась. Фиолетовая поверхность пошла рябью, как вода, в которую бросили камень. Затем она начала светлеть, терять плотность, становясь полупрозрачной, как тёмное стекло. За ней, в толще скалы, я увидел невероятное. Там, переплетаясь в сложную, пульсирующую сеть, текли потоки того самого голубого света, что я видел во льду расщелины . Я стоял, парализованный ужасом и восторгом, и смотрел в живые, светящиеся недра горы Делириум.