Имоджен Кларк – Открытки от незнакомца (страница 48)

– Ты знал? – спрашиваю я без предисловий. – Знал, что мама жива? Знал, что отец добился, чтобы суд запретил ей с нами видеться?

Я сразу вижу по его лицу: он все знал.

– Почему ты мне не говорил?

Мне кажется, что Майкл за пять секунд стареет на двадцать лет. Морщины на лбу становятся глубже, лицо бледнеет, потом синеет. В уголках его глаз блестят слезы, но я не знаю, потекут ли они по щекам. Он стискивает зубы, делает глубокий вдох и, как я и ожидала, предлагает:

– Давай пройдемся.

Мы входим в главный вестибюль галереи. Где-то высоко вверху сереет крыша, шаги разносятся эхом по всему бескрайнему пространству, голоса сливаются в мерный гул. Мы словно в храме. Воздух неподвижен, кажется, что вот-вот станет видно склоненные в молитве головы. Внезапно Майкл останавливается и резко поворачивается ко мне.

– Все не так, как ты думаешь, – начинает он. – Я мало что помню, а то, что знаю, сложил за долгие годы из обрывков. Отец ни разу слова об этом не проронил. – Ссора, их последняя ссора перед моим отъездом в университет, – в ней вся суть.

– Что ты знал? – спрашиваю я, мне не терпится все услышать.

– Я говорил, что помню ту женщину, мамину подругу.

– Тилли?

Он кивает.

– Она мне не нравилась. Мы ее совершенно не интересовали. Если ты пыталась что-то ей сказать, показать ей какую-нибудь свою поделку, она отмахивалась, как от безделицы. Меня раздражало, как она тебя отталкивала, ведь ты была еще совсем маленькая.

Выходит, он даже тогда меня защищал, понимал, что я чувствую в свои два года. У меня уже разрывается сердце.

– Но мать в ней души не чаяла, – продолжает он. – Она смотрела на нее другими глазами. Тилли стала центром ее мира, потеснив, кажется, даже нас. Она была как кукушка, выпихивающая из чужого гнезда птенцов. От нее не было никакого спасу. Перед возвращением домой отца она, конечно, уходила, но все равно впечатление было такое, что она вечно рядом. Мать с отцом много из-за нее ссорились. Я лежал в постели и слушал их крики. Я не понимал, но чувствовал, что отец ее не любит, и был на его стороне.

Майкл спускается дальше, я семеню за ним, как девчонка.

– Однажды вечером разразился страшный скандал. Мать орала на отца – я не разбирал слов, только слышал хлопки дверей. Я вылез из постели и сел на ступеньку лестницы. В коридоре стоял чемодан, я решил, что мы едем отдыхать. – Он вздыхает, ерошит седеющие волосы. – Никак не мог понять, как мать запихнула вещи всех четверых в один чемодан. – Он качает головой. – Потом пришла Тилли, мама ушла с ней. Вот и все. Больше я ее не видел.

У Майкла расстроенный вид, он из последних сил сохраняет самообладание. Мне нет до этого дела, главное – все разузнать.

– Она хотя бы попрощалась? – спрашиваю я. – Или просто ушла?

– Она еще не понимала, что не вернется, так я, по крайней мере, думаю. Они поссорились, и она ушла с Тилли, думая, что назавтра вернется за нами. Но отец сразу поменял замки, побежал к юристам и все прочее. Тогда я этого не понимал, только потом все сложил воедино.

– Как это – полный запрет? Как такое возможно? Она же была нашей матерью!

– Не уверен, что целью отца было именно это, но ему повезло: судья, к которому попало дело, оказался прожженным ретроградом, он считал лесбиянок дьявольским отродьем, которым ни за что нельзя доверять опеку над юными умами. Я прочел в Национальном архиве судебный протокол. Отец не добился бы большего расположения к себе на слушании дела, даже если бы судья был его лучшим другом.

Я не верю своим ушам. Майкл читал судебные материалы? Я выяснила одно – что дело разбиралось в суде, а он даже ознакомился с протоколом! Но сейчас не время в этом копаться, надо двигаться дальше.

– По словам Урсулы, у матери не было денег на судебную тяжбу, а Тилли отказалась ей помогать, – говорю я.

– Похоже на то. Тилли была законченной эгоисткой. Она забавлялась, только и всего. Вряд ли ей приходило в голову, какой вред она причиняла нам. Тебе было всего два года, Кара, ты понятия не имела, что происходит. Ты знала одно: твоей мамы больше нет рядом. Ты неделями плакала. Мы переехали в Йоркшир, а ты все плакала. Отец не мог этого вынести. Уже тогда он стал запираться в кабинете. Не хотел ни к кому обращаться за помощью. Наверное, боялся, как бы правда не выплыла наружу, как бы не рухнула его версия, что он овдовел. Поэтому ухаживать за тобой приходилось мне, насколько я был на это способен, я утешал тебя, когда ты плакала. В конце концов слезы кончились.

Я задыхаюсь. Как отец мог обречь нас на такое? Для двухлетнего ребенка мать – это весь его мир. Внезапное исчезновение матери причиняет ему ужасный вред, как бы старший брат ни старался помочь младшей сестренке. Господи, бедняга Майкл! Меня окатывает волной лютой ненависти к отцу. Как он посмел погрузить нас во все это?

Мне приходит в голову еще одна мысль.

– Ты знал, что она жива. Ты всегда это знал!

Он утвердительно кивает, и я вижу, какой это для него тяжкий груз. Его глаза умоляют меня понять его.

– Почему не говорил мне?

– Не мог! – отвечает он срывающимся голосом. – Тебе ведь и так приходилось несладко, хотя ты сумела вопреки всему найти в жизни свой путь. Я старался оградить тебя от новых бед, Кара. Довольно с тебя тех, что были.

Его взгляд падает на мою руку. Я тру изуродованное место здоровой рукой.

– Что ты хочешь этим сказать?

Майкл опять тяжело вздыхает, и я вижу, чего ему стоит откровенность. Он вздрагивает всем телом.

– Это было через полгода после ухода матери, в Илкли. Отец был в саду, он развел огонь в старом железном баке, жег какие-то бумаги. Ты легла спать, захотела попить, вылезла из кроватки и спустилась вниз. Наверное, увидела в саду отца и пошла к нему. Помню, на тебе была розовая ночная рубашонка, под ней подгузник. Ты вышла босиком.

Он умолкает, но заставляет себя продолжить:

– Отец не услышал твоего приближения, был занят – скидывал бумаги в огонь. Ты застала его в тот момент, когда он собирался сжечь мамин альбом для набросков. Она постоянно что-то рисовала, помнишь? Ну, ты и сунула руку в огонь, чтобы спасти альбом…

Майкл уже не может сдержаться, плечи у него ходят ходуном, из груди вырывается рыдание.

– Я не смог тебе помешать. Я опоздал.

Он обнимает меня и прячет лицо у меня на плече. На нас оглядываются. Он сотрясается всем телом, давая выход чувствам, которые держал в себе десятилетиями. Я тоже крепко его обнимаю и жду, пока он успокоится. Во мне нет зла на него, на мать, даже на отца. Каждый из них думал, что поступает по-своему правильно. Каждый старался меня защитить. Я была малышкой, они пеклись о моем благополучии.

– Все хорошо, – шепчу я Майклу в волосы. – Я понимаю. Ты не виноват. Ни в чем этом ты не виноват. Я тебя не виню. Как бы я могла тебя винить?

Он отрывает голову от моего плеча и заглядывает мне в глаза. Не помню, когда мы с ним последний раз стояли так близко друг к другу.

– Ты серьезно? – У него умоляющий, растерянный взгляд. Ему необходимо прощение. С самого нашего детства он сгибался под этой тяжестью. Весь гнев, мучивший меня в самолете, уже испарился. Очень многое в его поведении – отстраненность, бегство в Лондон, нежелание иметь дело с отцом и со мной – мгновенно обретает смысл. Впервые я благодарна судьбе за то, что была тогда так мала. Все эти годы я думала, что Майкл везунчик, ведь он гораздо старше и все помнит. Мне было невдомек, что он всю жизнь старается все забыть.

– Конечно, я говорю серьезно, – успокаиваю я его.

– Как ты теперь поступишь? – спрашивает он.

Честно говоря, у меня нет на это ответа. Сначала надо вернуться домой и обдумать все, что я узнала за эти несколько дней. Сейчас мои планы не простираются дальше этого.

– Никак… – бормочу я. – Никак.

Я прощаюсь с ним на станции Блэкфрайэрс, дохожу до Кингс-Кросс, там сажусь на поезд до дома. Я измучена недосыпом и всем тем, что узнала за последние дни. Сейчас я хочу одного – попасть домой.

45

Уже на подъезде к дому я чувствую смутную тревогу. Час уже поздний, на улице тихо, что естественно, но меня не оставляет непонятное предчувствие, что дома что-то случилось.

Я нервно копаюсь в сумке, ищу кошелек, чтобы расплатиться с таксистом, хочу найти мелочь, но попадаются одни четвертаки. Машина отъезжает, теперь я ищу ключи, мне казалось, я положила их во внутренний карман, но никак не могу нащупать. Такое ощущение, что я отсутствовала вечность, а не считаные дни. Домой вернулась совершенно другая Кара Фернсби.

Найдя наконец ключи, я вхожу в дом. Меня встречает гнетущая тишина, потом я различаю слабые звуки: кто-то топчется наверху. Я тихонько даю о себе знать, надеясь, что меня услышат:

– Миссис Пи, это вы? Я вернулась. Все в порядке?

На лестнице появляется миссис Пи в полном рабочем облачении, в аккуратно повязанном белом фартуке.

– Добро пожаловать, Кара. Хорошо съездили?

– Да. – Я невежливо пропускаю ее вопрос мимо ушей. – Что-то случилось? Что-то с отцом?

– Боюсь, ему нехорошо, – скупо отвечает она и спускается мне навстречу. Я перехватываю ее посередине лестницы. – Был врач. Они считают, что это пневмония. Ничего удивительного, учитывая его состояние.

Я протискиваюсь мимо нее и тороплюсь в комнату отца.

– Я не хотела вас тревожить, – говорит она мне вслед, – все равно вы не смогли бы вернуться раньше.