Имоджен Кларк – Открытки от незнакомца (страница 45)
– Извини, что вчера у нас не сложился разговор, – говорит она, не отрывая взгляда от горизонта. – Я рада, что ты приехала в такую даль, чтобы меня найти. Честно, рада. Наверное, надо было самой постараться тебя отыскать… – Она смущенно умолкает, поворачивается и внимательно на меня смотрит. – Вижу, мы с тобой кое в чем похожи.
Я думаю о том, что у нас похожи кисти рук, осанка. Потом меня посещает новая мысль.
– Я ходила в художественную школу, – говорю я. – Прямо как вы. Изучала, правда, не живопись, а ткани, но все-таки что-то такое, наверное, у Кемпов в крови. Отец, тот даже кисть не может толком держать.
– Теперь ты создаешь свадебные платья? – спрашивает она. – Расскажи, как ты к этому пришла.
Мы медленно возвращаемся в город, я увлеченно рассказываю о своих занятиях. Спрашиваю ее о картинах, о первом успехе, о том, над чем она работает сейчас.
– Давно вы выставляетесь в этой галерее?
– Уже целую вечность! – отвечает она. – Там меня хорошо знают, знают, как я работаю. Принимают мои… – Она хмыкает. – Мои антисоциальные наклонности.
– Письмо, которое я от вас получила, – это было нечто! Я чуть с ума не сошла. На самом деле вы ничего, если лучше с вами познакомиться.
Она легонько хлопает меня по плечу:
– Репутация, знаешь ли… Приходится соответствовать. Они так ко мне добры! Скайлер – просто прелесть. Всегда находит место для моих работ. Как только у меня появляется новая вещь, она торопится ее выставить.
Выражение ее лица меняется, на нем появляется сожаление.
– Только теперь это случается все реже. Я уже не работаю так, как раньше, нет прежнего подъема. Раньше меня подпитывал гнев, но постепенно я как-то смягчилась…
Она смотрит на меня с искренней мольбой:
– Только никому не говори!
Я готова ей поверить, но она улыбается, и я понимаю, что это была шутка.
– Если серьезно, то сейчас я действительно работаю меньше, но это потому, что у меня новый замысел, а он требует раздумий. Не хочу писать на скорую руку. Не то моя публика огорчится.
Ветер крепнет, я уже продрогла.
– Даже не верится, что уже завтра мне улетать домой, – сознаюсь я.
– А мне не верится, что ты прилетела с другого полушария всего на два дня, – подхватывает Урсула.
– Мне было совестно оставлять отца. Не люблю надолго отлучаться, вдруг что-то пойдет не так…
– Ты же не оставила его одного?
– Как можно! Хотя интересно было бы попробовать… Нет, у нас надежная сиделка. Она ловко с ним управляется и при этом само спокойствие. Они вроде бы хорошо ладят – в той степени, в какой он теперь вообще может с кем-нибудь поладить.
– Твой брат тоже помогает?
Это правильный вопрос, только мне кажется, что теперь уже она выуживает из меня сведения. Обычно я уклоняюсь от ответов на такие прямые вопросы о нашей частной жизни, но она со мной откровенна, и я обязана отвечать тем же.
– Майкл и отец не ладят. Так было всегда. Никогда не могли найти общий язык.
– Слишком похожи друг на друга? – хитро спрашивает Урсула.
– А вот и нет! Майкл – антипод отца.
Я думаю о Майкле, о Мэриэнн, об их красивом доме, об их милых дочерях. Потом вспоминаю, как Майкл относился ко мне в последнее время: пренебрегал, отказывался помочь, войти в положение. Возможно, Урсула ближе к истине, чем я готова признаться самой себе.
– Ну, может, самую малость, – уступаю я. – Но между ними всегда, с самого детства, чувствовалось напряжение.
– Возможно, он помнит больше, чем соглашается рассказать? – предполагает она.
Это никогда не приходило мне в голову. Я всегда завидовала Майклу, его воспоминаниям, ведь у меня их не было, а он мог лелеять свои. Вдруг я ошибалась? Помню его ответ на мой вопрос об Урсуле: «Ты многого не знаешь, Кара». Что он имел в виду? Он помнил Тилли. Может быть, он знал о судебном запрете? Это может многое объяснить.
– Майкл ушел из дома, как только окончил школу, – продолжаю я. – Уехал учиться в университет и больше не возвращался. Он живет в Лондоне, работает юристом. Женат. Две дочери. Он счастлив.
Урсула смотрит на меня и корчит гримасу.
– Ты не возражаешь против того, что он взвалил на тебя уход за отцом?
Я размышляю над ее вопросом.
– Нет, не возражаю. Кто-то должен взять это на себя. Я не замужем, по-прежнему живу в отцовском доме. Теперь, думаю, это фактически мой дом. У меня своя мастерская, все, что мне нужно. Это очень удобно. Нас все устраивает. Наверное, было бы по-другому, если бы я кого-то встретила. Но пока что…
Тут я, конечно, вспоминаю Симеона, но гоню это воспоминание.
– А вы? – спрашиваю я, чтобы отвлечь ее внимание от моей жизни. – Вы не замужем?
Урсула качает головой.
– Был в свое время один человек, но не срослось. Тоже художник, Деклан Мерфи, может, слыхала о таком? – Она с надеждой смотрит на меня, но я вынуждена ее разочаровать. Она пожимает плечами. – Это было очень давно. Мы познакомились, лишь только я сюда приехала. Любовь вспыхнула – и погасла. Обыкновенная история. У него был вспыльчивый кельтский нрав, очень темпераментный субъект! Слышала бы ты наши скандалы! Впору было продавать на них билеты. Мои картины стали продаваться, я двинулась вперед и больше не оглядывалась назад.
Рассказ слишком лаконичен, даже для нее. Уверена, она чего-то недоговаривает. Что-то вспыхивает на краю сознания, но я не успеваю понять…
– С тех пор вы одна?
– Не одна. Я родила ребенка.
Она смотрит на меня с усмешкой. И тут меня осеняет. Кельтская кровь. Рыжие волосы. Мерфи.
– Скайлер! – восклицаю я. – Так она ваша…
– Моя дочь.
Теперь я вижу, до чего они похожи. Раньше я не могла этого заметить: к моменту знакомства со Скайлер я еще не знала, какая внешность у Урсулы.
– Так значит, она мне… – Я так взволнована, что не могу справиться с простейшей генеалогией.
– Вы двоюродные сестры.
Я ошеломлена. Я ехала сюда с осознанием, что у меня почти нет родни, и вот пожалуйста: у меня не только тетя, но и кузина!
Солнце прячется за облако, и сразу становится гораздо холоднее. Я плотнее запахиваюсь в пальто.
– Двоюродная сестра… – бормочу я. – У меня есть двоюродная сестра…
Горло сжимает спазм, я стискиваю челюсти из страха разреветься, изо всех сил моргаю.
– Я вот о чем подумала вчера вечером, – продолжает Урсула. – Почему бы вам обеим не поужинать сегодня у меня? Только не жди ничего особенного, – быстро предостерегает она. – Я не умею готовить. Пожалуй, что-нибудь закажу. Как ты насчет китайской еды? Здешняя китайская кухня – это что-то невероятное.
Я практически теряю дар речи и молча ей киваю в надежде, что она оценит по моему лицу всю степень моей благодарности.
– Боже, на ветру здесь форменная Арктика! – говорит она, сознательно игнорируя то, с каким усилием я сохраняю невозмутимость. – Извини, но мне пора сматываться. Сегодня днем у меня кое-какие дела. Держи, вот мой адрес. – Она достает из сумки блокнот и быстро в нем строчит. – Часов в шесть?
Я не глядя забираю листок и киваю послушно, как ребенок.
– У тебя самой есть планы на сегодня? Если нет, то советую заглянуть в Музей современного искусства. Если широко раскрыть глаза, то можно обнаружить там то, что придется тебе по душе. – Она подмигивает. – Купишь себе открытку. Значит, увидимся в шесть.
И она сбегает, оставив меня одну. Над головой кружат чайки в непрекращающемся поиске пищи. Я тоже окоченела. Пора и мне куда-нибудь двинуться, но нет, я стою столбом и гляжу на разбивающиеся о берег волны.
42
Энни сидит у окна. Поезд медленно въезжает в Рим. Пока что в купе проснулась только она, это позволяет ей насладиться недолгим покоем. Рим – вроде город, а словно целая страна – раскинулся на много квадратных миль. По обеим сторонам от путей стоят высокие жилые дома, обшарпанные, неказистые, исписанные серыми и красными граффити. Они напоминают ей ранние работы Урсулы: та же злость, тот же вызов, тот же отказ подчиняться. Важно ли живущим здесь людям, что их дома в таком плачевном состоянии? Или им все равно?
Еще нет восьми часов, но температура в купе уже давно выше комфортной. Энни глубоко дышит, надеясь провентилировать легкие, но спертый воздух для этого непригоден. Пока поезд мчался сквозь ночь, ей хотелось открыть окна, но это значило бы впустить в вагон все станционные шумы, лязг при торможении и при наборе скорости… В итоге Энни почти не удавалось поспать из-за духоты. Проблема курицы и яйца… Сейчас, стоя на цыпочках рядом с их чемоданами, громоздящимися на полу, она все же открывает окно. Врывающийся снаружи воздух не то чтобы освежает, но хотя бы позволяет перевести дух.
Надолго они в Рим? Зигзаги их гран-тура по Европе сродни скитаниям пары богатых викторианцев. Пока что ей всюду нравилось, исключением стал только Санкт-Петербург, впечатления от которого испортила открытая враждебность местных властей вкупе с отвратительной едой. Тилли ей твердила, что они смельчаки, дерзнувшие заглянуть за «железный занавес», что оказаться там, куда почти не суются туристы, – редкая привилегия, но Энни откровенно томилась и испытала сильное облегчение, когда поезд снова перевез их через границу Западной Германии. Германия тоже была чужой, но хотя бы более безопасной.
И вот теперь – Италия. Сперва Венеция, потом Пиза, Флоренция и, наконец, Рим. Скачки с места на место согласно плану Тилли. Энни ходит за ней по пятам, готовая изображать радость, когда ей указывают на очередное необыкновенное здание, очередное прославленное полотно. Тилли утверждает, что Рим – сокровищница древней истории и похищенных богатств. Думая об Англии, Энни кусает губы, чтобы не потерять самообладание. Все ее силы уходят на то, чтобы ни о чем не думать.