Имоджен Кларк – Открытки от незнакомца (страница 37)

– На самом деле я надеялась отыскать саму мисс Кемп. Она ведь живет здесь, в Сан-Франциско?

Женщина перестает улыбаться и делает шаг назад.

– Вы журналистка? Она крайне непубличный человек, почти не общается с прессой. Мы тщательно соблюдаем ее конфиденциальность.

Она хмыкает и складывает руки на груди.

– Нет, что вы! – поспешно возражаю я. – Дело не в этом! Я не журналистка. Я зарабатываю на жизнь пошивом свадебных платьев. Мое желание с ней встретиться вызвано совсем другим…

После этих моих слов женщина смотрит на меня так, словно сомневается в моей уравновешенности.

– Я разыскиваю мисс Кемп, потому что мы с ней можем быть родственницами…

Одна ее бровь подлетает вверх, к рыжим волосам, рот кривится. Наверное, она такое уже слыхала. Чувствую, что мои шансы стремительно тают, цель неминуемо отдаляется. Если прямо сейчас не сказать ей правду, то она решит, что я медлю, выдумывая какую-нибудь ерунду.

– Недавно я узнала, что моя мать, которую я считала умершей, на самом деле, видимо, жива, – начинаю я. – Она покинула нас с братом, когда мы были еще маленькими детьми, и я пытаюсь выяснить причину. У меня всего одна зацепка: сестра моей матери – художница Урсула Кемп. Я твердо уверена, что ваша Урсула Кемп – это она. Насколько мне известно, другой близкой родни у меня нет – не считая брата, конечно.

Отца я не упоминаю, чтобы не усложнять ситуацию.

– Хотелось бы с ней поговорить, услышать от нее рассказ о моей матери. Я только что прилетела из Великобритании… – Я смотрю на свои часы. – Полчаса назад. Прошу вас, помогите мне.

На лице женщины читается сомнение, но она меняет позу.

– Вы Кара Фернсби? Это вы писали о желании что-нибудь у нас приобрести?

Я смущенно киваю.

– Я ввела вас в заблуждение. – Я делаю вид, что испытываю стыд. – Надеялась, что вы передадите вот это письмо мисс Кемп. Я здесь только до пятницы, потом мне придется улететь обратно домой.

Я нахожу в сумке письмо, которое написала еще в Англии, и протягиваю ей. Она переводит взгляд с письма на меня, прикусывает нижнюю губу мелкими жемчужно-белыми зубами.

– Даже не знаю… – тянет она. – Мисс Кемп очень строга по части личных встреч…

Я все еще держу письмо. Пытаюсь вложить его ей в руку.

– Очень вас прошу!

Еще раз взглянув на письмо, она наконец его забирает.

– Пожалуй, я захвачу его с собой сегодня вечером. Но не могу гарантировать, что она его примет, тем более что согласится прочесть.

Это такое облегчение, что я еле сдерживаюсь, чтобы ее не расцеловать.

– Чрезвычайно признательна вам за доброту. Название моего отеля указано в письме. Не смогла сама найти ее адрес, сколько ни старалась…

– Все равно не получится, – говорит она. – Повторяю, она очень скрытная. Доверяет мне одной.

Она горделиво улыбается.

– Тогда вы – моя последняя надежда. – Эти слова я сопровождаю самой широкой улыбкой, на какую способна, и протягиваю ей руку.

– Скайлер, – представляется она, беря в ладони мою руку.

Вероятно, это не более чем американская фамильярность, но я все равно бесконечно ей благодарна.

– Я сделаю что смогу, Кара, – обещает Скайлер. – Приходите-ка сюда завтра в полдень, и я вам сообщу, есть ли новости.

– Спасибо. – Мне трудно дышать, так сильно мое облегчение. – Тогда до завтра.

Оставив ей письмо, я отправляюсь бродить по Сан-Франциско. Я так проголодалась, что больше нет сил терпеть, поэтому сначала захожу в кафе напротив и заказываю эспрессо и сэндвич из ароматного хлеба – на вид он лучше, чем на вкус. Внутренние часы подсказывают мне, что сейчас ранний вечер, хотя в Калифорнии солнце еще в зените. Мне надо как-то продержаться хотя бы до ужина, иначе я проснусь глубокой ночью и уже не усну.

Немного взбодрившись, я отправляюсь смотреть туристические достопримечательности Сан-Франциско. Следую вместе с толпой на Ломбард-стрит и восторгаюсь предвидением планировщиков, решивших, что такие извилистые улицы смогут усмирить совершенствующийся транспорт. И ведь сработало! Машины сползают с холма бампер к бамперу.

Потом трясусь в дышащем на ладан деревянном вагончике канатной дороги до Юнион-сквер, зажатая между французскими туристами. Глядя на щебечущие группки, я гадаю, какой им кажусь, хотя кто обратит внимание на меня, женщину без спутника, никем не любимую? В сущности, я – невидимка. Если бы трос лопнул и наш вагончик разбился о склон горы, то кто вспомнил бы белобрысую англичанку, чья фамилия стояла в конце списка туристов в вагончике? Никто.

Но я не жалуюсь. Когда шагаешь по жизни одна, как я, то учишься либо путешествовать в одиночку, либо сидеть дома. Конечно, мы с Бет где только не побывали за долгие годы, посетили, хохоча, главные центры притяжения Европы, загорали на многих пляжах. Теперь, увы, таких счастливых вылазок у нас станет гораздо меньше. Они с Грегом вот-вот вернутся из свадебного путешествия, и я заранее улыбаюсь, представляя, как она поразится тому, что я взяла и удрала на другое полушарие.

Мысль о молодоженах наводит меня на размышления о Симеоне. При всей решимости выбросить его из головы у меня не получается это сделать. Я гадаю, чем он сейчас занят, вспоминал ли меня после того, как буквально сбежал из моей постели. С какой стати? Я, можно сказать, его прогнала, и он ясно дал понять, что не намерен навязываться.

Справа от меня стоит пара. Он выше и обнимает ее со спины, чтобы она не вывалилась из трясущегося вагончика. Она со смехом поворачивается, они целуются. Я стараюсь на них не глазеть, это слишком тяжело, ведь я сама перечеркнула лучший шанс, представившийся за всю мою жизнь. Сейчас мне больно наблюдать чужое счастье.

На Юнион-сквер я покидаю вагончик и озираюсь. Летом на этих широких ступенях было бы полно загорающих. Но нынче промозгло, колючий ветер завывает между высокими зданиями. Всем хочется от него спрятаться. Глядя на бурлящую вокруг жизнь, я гадаю, что будет дальше. Похоже, Скайлер – чуткий человек. Уверена, она сдержит слово, а не выкинет мое письмо в первую попавшуюся урну. Может, даже скажет Урсуле, что я не обманщица, не падкая на всякую грязь репортерша. Но меня не покидает мысль, что даже в этом случае результат будет плачевный. Если Урсула решила порвать с семьей и почти со всем внешним миром, то зачем ей беседовать со мной, чужим человеком из прошлого, с которым она не желает иметь ничего общего? С другой стороны, она может почувствовать какое-никакое любопытство. Все-таки я – ее племянница.

Вскоре я проигрываю борьбу с зевотой. Мне нужно поспать, хотя здесь всего-навсего шесть часов вечера. Махнув рукой на ужин, я возвращаюсь в отель и залезаю в постель, успеваю испытать наслаждение от свежего белого белья – и проваливаюсь в глубокий, без сновидений, сон.

36

Наказание за слишком ранний отход ко сну – смехотворно раннее пробуждение. На улице за моим окном тишина, цвет доступного моему взору клочка неба искажен светом уличных фонарей. Я снова ложусь, но мне не спится. Приходится встать, принять душ, одеться во все чистое, поприличнее, чем накануне, и спуститься в лобби. Ночные дежурные привыкли к неприкаянным туристам с синдромом смены часового пояса. Мне объясняют, где найти круглосуточный ресторанчик, догадываясь, что завтрак в отеле мне не по карману.

Ресторанчик оказывается сетевым. Я разочарована тем, что не удастся прикоснуться к Америке, какой ее показывают в кино, но освещение здесь манящее, несколько посетителей уже пьют кофе, кто-то с аппетитом ест. Я вхожу, меня сажают за столик, я заказываю блинчики, бекон с хрустящей корочкой и кленовый сироп. Все это подают в таком количестве, что о добавке и речи идти не может, а порция кофе так велика, что я боюсь неделю не сомкнуть глаз. Люблю Америку!

– Приехали отдохнуть? – спрашивает Шарлиз, моя официантка. Я киваю. – Я так и подумала. С утра пораньше у нас полно туристов. Джетлаг? – Я снова киваю. – Непременно посетите Алькатрас, – советует она, одной рукой подливая мне кофе, другой забирая тарелку с остатками блинчиков. – Все остальное своим чередом, но туда обязательно! Я всем своим гостям это говорю. – Ее грудь вздымается от гордости за добровольно исполняемые обязанности гида.

– Спасибо, постараюсь.

– Только туда надо плыть утром, – добавляет Шарлиз. – Потом будет много народу, но с утра свободно. – Она улыбается, демонстрируя золотой передний зуб.

– Можно чек? – прошу я. – То есть счет.

– Сию минуту. – Она исчезает.

До возвращения в галерею мне надо убить семь часов, поэтому я смотрю расписание парома на Алькатрас. Самый первый отплывает без четверти девять. Я пытаюсь купить билет, но мужчина в киоске качает головой, цыкает и вносит мою фамилию в лист ожидания. В конце концов я оказываюсь на борту. Стоит нам отплыть, как поднимается резкий ветер, по воде залива бегут белые барашки, и я спешу замотаться в шарф. Места внутри парома заняты группами школьников и семьями с детьми; те, кто посмелее, стоят на палубе и делают первые фотографии острова среди волн. Похоже, только я путешествую одна. Я задумываюсь, какой была бы поездка на пару с Симеоном, но быстро прогоняю эту мысль. Надо перестать о нем вспоминать. Мне вредно все время о нем думать, но это превыше моих сил.

Гавань встречает нас отвесными скалами и грязно-белым тюремным зданием наверху. Над нами кружат чайки и кричат так жалобно, словно они тоже заключенные этого пугающего места. С берега казалось, что до острова рукой подать, но плыть до него пришлось добрую четверть часа. Вряд ли беглецам из тюрьмы было легко преодолевать это расстояние вплавь.