Имоджен Кларк – Открытки от незнакомца (страница 39)

Сворачиваю за угол – и вижу залитый красным неоновым светом фасад ресторана. Он манит теплом и уютом. Мои попытки заглянуть внутрь безуспешны, там полумрак. Разберусь, когда войду. Сердце так колотится, что я с трудом перевожу дыхание. Предприняв последнюю тщетную попытку вытереть размазавшуюся тушь, я перешагиваю порог.

Ко мне тут же бросается метрдотель. Намерение привести себя в порядок уже не осуществить.

– Здравствуйте, чем я могу вам помочь?

– У меня встреча с Урсулой Кемп.

Я не была уверена, известно ли ему ее имя. Судя по реакции, известно очень хорошо.

– Синьора Кемп? – Он приподнимает бровь. – Она уже здесь. Прошу вас! Я вас отведу.

У меня нет времени проверить свой внешний вид. Я тороплюсь за ним, пытаясь что-то сделать на ходу со своими мокрыми волосами. В ресторане гостеприимная, расслабленная атмосфера, кирпичные стены, цветные фонарики на потолке. Еще рано, но за большинством столиков уже сидят болтающие пары и компании. На терракотовых подставках каким-то чудом громоздятся, не обрушиваясь, огромные пиццы. К моему удивлению, здесь принято собирать излишки еды для раздачи нуждающимся. Не ожидала, что Урсула привержена такого рода благотворительности.

За баром сияют красной кожей две кабинки, в одну из них меня и приглашают.

– Пожалуйста, синьорина.

При нормальных обстоятельствах я бы фыркнула от такой неумелой лести, но сейчас у меня совсем другое на уме. В кабинке, лениво положив на стол руку, сидит моя тетушка. Перед ней бутылка вина и наполовину пустой бокал.

На вид она старше, чем я представляла. Седые волосы коротко подстрижены в стиле пикси. Я бы не смогла носить такую короткую прическу. Лицо вытянутое, худое, морщинистое, одна морщина пересекает лоб вертикально, как боевой шрам, губы поджаты, вокруг глаз густая сеть морщинок, как у заядлой курильщицы. Она оглядывает меня с ног до головы, и я машинально складываю руки на груди.

– Дождь, – говорю я, сбитая с толку ее цепким взглядом и испытывая потребность объяснить свой внешний вид.

– То-то я и гляжу.

У нее выговор типичной жительницы Восточного Лондона, проведенные здесь тридцать лет не отразились на ее акценте.

– Принесите нам еще одну, Энцо, – говорит она, указывая кивком на бутылку.

Сколько времени она здесь сидит? Я, вся всклокоченная, разглядываю свою новообретенную тетю.

– Нечего так на меня пялиться, – говорит она почти агрессивно. – Да сядь ты, бога ради! Ты привлекаешь ко мне внимание.

Я выхожу из ступора и сажусь на диванчик напротив нее. Когда она опять открывает рот, в ее голосе уже не слышно агрессии, но и тепла тоже не прибавилось.

– Надо же! – Она отпивает еще вина. – Дочка Энни, совсем взрослая!

У меня чувство, что мои челюсти скручены проволокой. Но даже если бы я посмела открыть рот, то у меня не получилось бы сказать что-то осмысленное, вот я и молчу. Хорошо бы официант поскорее принес мне выпивку, чтобы было чем занять руки.

– Зачем ты сюда приехала, Кара? Что тебе нужно от меня? – От ее прямоты я опять впадаю в ступор. Знаю, мне лучше поскорее что-нибудь сказать, иначе она примет меня за полоумную.

– Здравствуйте, тетя Урсула, – выдавливаю я.

– Лучше обойдемся без этого, – говорит она. – Допустим, по крови я твоя тетка, но на титул не претендую. Называй меня просто «Урсула».

Энцо приносит бутылку, сразу ее откупоривает и, не спрашивая, наливает нам обеим – на пробу. По мне, вполне годится, мне все равно, что пить, главное, выпить. Я подношу бокал к губам.

– Что? А тост? – удивляется Урсула. – Типа «за отсутствующих друзей». – Она поднимает бокал, я не отвечаю. Кажется, Урсула Кемп мне уже не нравится.

– Как я написала в своем письме, я хотела задать вам кое-какие вопросы о моей матери, Энн.

– Милая малышка Энни… – подхватывает она. От ее слов веет каким-то непонятным мне холодом. В них нет злобы, но и нежности не слышно.

Все идет не по плану. Я надеялась, что она будет рада видеть меня, свою давно потерянную племянницу, но где там, в ней нет ни крупицы тепла. Нас разделяет, как тюремная решетка, ее враждебность. Вот и все, что от нее исходит. Чтобы добиться того, ради чего я приехала, мне придется быть такой же прямой и резкой, как она. Я понемногу смелею. Это мне по плечу. Если она хочет холодной отчужденности, ее и получит.

Я уже готова заговорить, но подходит Энцо с меню. Урсула отмахивается от него, как от надоедливой мухи. Наверное, она намерена только пить, но я голодна, поэтому с благодарностью беру меню. Заказываю кувшин воды и самую маленькую пиццу «Маргарита», какая у них есть (в меню сказано, что ее хватит на двоих-троих). Думаю, Урсула наблюдает за мной, хотя ее глаза так прищурены, что трудно определить, открыты ли они вообще.

– Так… – совершенно безразличным тоном произносит она, когда Энцо опять отходит. – Спрашиваю еще раз: что именно ты хочешь узнать? – Она выделяет слово «именно», произнося его по слогам. Я беру свой бокал, это дает мне время перевести дух. Рука дрожит, вино вот-вот расплещется. Но если Урсула и замечает это, то не подает виду.

– До недавних пор, – начинаю я, – я думала, что моя мать умерла, когда мне было два года, но сейчас подозреваю, что она еще жива. Поэтому я подумала, что вы могли бы пролить на это свет. – Я говорю спокойно и обстоятельно, как будто мне все равно, что она ответит.

– Он наконец почувствовал угрызения совести?

– Кто почувствовал?

– Заносчивый кичливый болван, называющий себя твоим отцом.

Вот это удар так удар! Мне хочется вступиться за отца, но я понимаю, что тогда Урсула возведет между нами еще более толстую стену.

– Вы хотите спросить, узнала ли я это от отца? – говорю я с максимально доступной мне бесстрастностью. – Нет, он ничего мне не говорил. Я сама кое-что нашла, и у меня появились вопросы.

– Он не соизволил на них ответить и тогда ты прилетела сюда, чтобы донимать меня, как избалованный ребенок?

– Нет, – отвечаю я, обиженная этим обвинением. – Отцу я об этом не сказала ни слова.

– А надо было, не пришлось бы тратиться на перелет и беспокоить меня. Или он по-прежнему корчит кретина-ханжу и не краснея врет?

– Я не могу спросить у отца, потому что он болен. У него Альцгеймер. Он себя самого-то едва сознает, о том, чтобы отвечать на вопросы о событиях тридцатилетней давности, не может быть и речи.

Урсула берет свой бокал, покачивает его, а потом залпом выпивает.

– Грустно это слышать, – говорит она так, что поверить в ее грусть весьма сложно. – Что ж, поделом. Впал в слабоумие, говоришь?

Это выводит меня из себя.

– Не говорите так о нем! – вспыхиваю я. – Человек серьезно болен.

– Кидаешься на его защиту? Честно говоря, меня это удивляет. Учитывая обстоятельства. – Она явно наслаждается игрой в кошки-мышки, что все сильнее меня бесит.

– Послушайте! – Я говорю сквозь стиснутые зубы, чтобы мой голос звучал ниже, внушительнее. – Я забралась в такую даль ради встречи с вами. Вы сами захотели встретиться, никто вас не принуждал. Если не можете сообщить мне ничего конструктивного, то я прямо сейчас уйду и обо всем забуду. Но я не готова сидеть здесь и позволять вам играть со мной в ваши игры.

Еще не договорив, я знаю, что все испортила. Урсула собирает вещи и поднимается, слегка покачиваясь.

– Значит, нам нечего друг другу сказать. – Она открывает сумочку, кидает на стол пятьдесят долларов и почти бежит к двери, не обращая внимания на посетителей, с любопытством поворачивающих голову ей вслед.

Я сижу не шевелясь, еще не осознав случившегося. Энцо приносит пиццу и удивленно смотрит на опустевшее место.

– Ей пришлось уйти, – бормочу я.

Он пожимает плечами, как будто клиенты, не дожидающиеся еды и сбегающие, здесь обычное дело.

– Приятного аппетита, – говорит он мне и уходит.

Я больше не чувствую голода, более того, от запаха пиццы меня подташнивает. Я отодвигаю ее и тянусь за своим бокалом.

38

Восемь вечера, я уже в отеле. Здесь ничего не изменилось, в вестибюле стоит гул голосов приезжающих и уезжающих, по кафельному полу тарахтят колеса чемоданов, портье громко кричит таксисту. Постояльцы ловят по углам вай-фай, их лица озарены свечением экранов. Для них этот вечер не отличается от других, а у меня только что взорвался мир.

Меня тянет прямиком в бар, быстро проглотить два джина с тоником, чтобы заглушить разгулявшиеся чувства, но не хочется оказаться среди людей, рисковать, что кто-нибудь заведет со мной разговор.

Поэтому я сворачиваю налево, к лифтам. Двери разъезжаются почти сразу, я вбегаю в кабину и тороплюсь нажать кнопку закрывания дверей, чтобы ко мне больше никто не вошел. Кабина едет вверх, то же самое проделывает ком у меня в горле. Глаза щиплет от слез. Я кусаю губы, чтобы сделать себе больно физически и отвлечься от боли душевной. У себя на этаже я уже чувствую во рту металлический привкус собственной крови.

Шагая по коридору, я ищу ключ, чтобы не терять ни секунды у двери номера. Вхожу и захлопываю дверь так, словно за мной гонятся. Ноги подкашиваются, я падаю на покрытый ковролином пол. Больше нет смысла сдерживать слезы. Я рыдаю до тех пор, пока слюна и слезы не начинают щипать подбородок и щеки.

Постепенно слезы перестают течь и высыхают, стягивая кожу. Я сижу на полу, привалившись спиной к двери, и прижимаю к себе сумочку, словно это плюшевый мишка. Я полностью опустошена.