Имоджен Кларк – Открытки от незнакомца (страница 35)
– Если ты не выключишь душ, – слышится голос за дверью, – то видит Бог…
Майкл лениво выключает воду и выходит из душа. Обмотавшись полотенцем, он открывает дверь. Отец стоит так близко, что едва не падает в ванную.
– Что «видит Бог»? – спрашивает Майкл, протискиваясь мимо отца и торопясь в свою комнату.
– Мал еще мне дерзить! – грозно произносит отец.
– А вот и нет. Только притронься ко мне, старикан, – и я сломаю тебе шею. Переломлю надвое, как прутик.
Майкл наслаждается своей дерзостью. Свобода так близка, что он почти чувствует ее вкус. Она делает его безрассудным.
Открывается дверь, появляется Кара. Видно, что она только что проснулась. Светлые вьющиеся волосы кажутся нимбом над ее головой. Она собиралась пожаловаться на шум, но, почувствовав напряжение, меняет тактику.
– Не надо, Майкл, – просит она, моля его взглядом держать себя в руках. Но Майкл нынче неприкасаем. Пусть вместо одежды на нем одно полотенце, он знает, что никто до него не дотронется.
– Следи за языком, – говорит ему отец.
– А то что?
– А то пикнуть не успеешь, как вылетишь на улицу.
– Это меня устраивает, – говорит Майкл. – Если ты воображаешь, что я проведу под твоей крышей на секунду дольше необходимого, то ты сильно заблуждаешься.
С этими словами он скрывается в своей комнате и с удовольствием хлопает дверью.
– Это мой дом! – кричит через дверь отец. – Я заставлю тебя подчиняться моим правилам!
Майкл надевает трусы, спортивные штаны, футболку. Ему слышно, как Кара старается угомонить отца. Открыв дверь, он подходит к отцу, все еще сыплющему угрозы. Он выше отца – ненамного, но тем не менее, стоя вплотную к нему, чувствует себя уверенно. Сейчас ему важно зафиксировать свою правоту.
– Прошли времена, когда ты мог мне приказывать, – говорит он, обдавая лицо отца своим дыханием и снова ловя его ноздрями.
В отличие от отца он не кричит, а говорит тихо, спокойно, четко произнося каждое слово, чтобы избежать недопонимания.
– Двенадцать долгих лет я мирился с твоим ором и тиранством. Не пойму, с чего ты взял, что вправе так со мной разговаривать. Особенно после того, что натворил. Если ты думал, что имеешь надо мной власть, то она уже много лет как утеряна. Допустим, технически ты мне отец, но это одно название, ты для этого не годен. С тех самых пор. А то и раньше.
Готовясь мысленно к этому моменту, Майкл раздумывал, не придется ли ему высказаться еще яснее; похоже, что нет, и так все понятно. Лицо отца, только что багровое от злости, бледнеет, он вдруг словно уменьшается в росте.
– Ой, что случилось, папочка? – не унимается Майкл. – Ты думал, я не знаю? Я не дурак. Я давным-давно сложил два и два и с тех пор просто ждал, пока буду готов уехать.
Кажется, неплохо было бы прямо сейчас все высказать. Пора приоткрыть завесу. Слишком долго он влачил этот груз. Но Кара… Она стоит перед ним в своей клетчатой пижаме, босиком на вытертом ковре, с наморщенным лбом. Она терпеть не может их ссоры. Она берет его за руку, чтобы он заткнулся, хочет, как всегда, восстановить мир.
Хватит, нельзя больше ничего говорить. Сказанного не воротишь, Кара не заслуживает того, чтобы эта тяжесть давила и на ее плечи. Он знает, что произошло. Теперь и отец знает, что он знает. А Кару лучше от этого избавить.
Она смотрит на него, на ее лице написаны невысказанные вопросы.
– Ты о чем, Майкл? – спрашивает она. – Что ты знаешь?
– Я знаю, что мне выпала возможность отсюда уехать, – отвечает он ей. – Как только смогу, уеду учиться в Лондон, в университет. Вам меня не остановить.
Кара не сводит с него взгляда, ее карие глаза наполняются слезами. «Как же она похожа на мать! С каждым годом все сильнее», – думает он. Отец не может этого не видеть, но помалкивает.
– Что?.. – лепечет она. – Как это уедешь? Ты не можешь уехать.
Майкл отходит от отца и обнимает свою младшую сестренку, уже, правда, не такую малышку, как раньше. Она прижимается к нему, он чувствует, что она начинает дрожать.
– Прости, Ка, но я не могу здесь оставаться. Ты же не думала, что я всегда буду рядом? Наверняка знала, что я уеду, как только получу результаты экзаменов.
– Но как?.. – шепчет она.
– Это произойдет сегодня. Я уже иду за результатами. Учеба в Лондоне начинается через три недели. Все уже готово.
– Ты не можешь, – повторяет она и вдруг просит: – Возьми меня с собой.
Он медленно качает головой.
– Взял бы, если бы мог, ты же знаешь.
Их отец приходит в себя и снова повышает голос:
– Если ты думаешь, что я буду платить за всю эту претенциозную университетскую чушь, то…
Майкл отпускает Кару и поворачивается к отцу. Перед ним неисправимый, конченый человек, загнавший себя за годы лжи и обид в яму, откуда уже никогда не выберется. Майклу его не жаль. Он отворачивается, сбегает вниз по лестнице и выскакивает из дома в серый день.
В девять утра, когда открываются двери школы, Майкл первый в очереди. Он шагает через вестибюль, не обращая внимания на директора, в руках у которого планшет для бумаг. Найдя на столе конверт со своей фамилией, он хватает его и сует в карман спортивной куртки.
– Даже не откроешь, Фернсби? – удивляется миссис Глейзер, заместитель директора.
– Это лишнее, – откликается Майкл. – Я и так знаю, что там.
Он покидает вестибюль, спешит по коридору к двери. В облаках наметился просвет, виден даже крохотный кусочек синего неба. Майкл поворачивает налево и торопится на пустошь. В его кармане лежит конверт, а в нем – листочек с результатами четырех экзаменов, за каждый из которых он получил высший балл.
34
Проснувшись, я не сразу понимаю, что рядом со мной посапывает Симеон. Одеяло на моих плечах слегка приподнимается и опадает в такт с движением его грудной клетки. Я осторожно поворачиваюсь. Пока что мне не хочется его будить. Я счастлива просто лежать с ним рядом, проигрывая в голове события вечера и радуясь, что все помню. Значит, это не было пьяной ошибкой. Мы довольно скоро переместились с дивана на кровать, но действовали без спешки, и произошедшее нельзя назвать случайностью.
Я смотрю на свои часы: четверть восьмого. Из-под одеяла слышится урчание у меня в животе. Паста с цыпленком так и не попала на сковороду. Я втягиваю живот, чтобы прекратились неуместные звуки; надеюсь, Симеон ничего не слышал.
И тут происходит то же, что всегда. Я мысленно переношусь из настоящего, где я лежу в постели с мужчиной, который мне нравится, в некое темное пространство, где властвуют всяческие «что, если?..» и «вдруг?..». Уверенность, с которой я накануне повела его в свою комнату, улетучивается, и опять я – нервозная женщина тридцати трех лет от роду, лежащая рядом с незнакомцем, который увидит те мои особенности, которыми я не горжусь, почувствует мой запах изо рта…
Не иначе, боги надо мной издеваются! Именно в этот момент Симеон шевелится и открывает глаза. У меня вспыхивают щеки: я как раз любовалась им во сне.
– С Новым годом! – говорит он, трет глаза, блаженно потягивается. Ко мне он не прикасается – верно, чувствует, что даже здесь, в постели, мне нужно личное пространство.
– С Новым годом! – отвечаю я. – Ты в порядке? – Собственный голос кажется мне чужим, отстраненным.
Он вылезает из-под одеяла и обнаруживает, что абсолютно гол.
– Все как будто в рабочем состоянии, – говорит он и расправляет на мне одеяло, чем возвращает мне утраченное было достоинство.
Думаю, я способна увлечься им со временем, но уже чувствую настороженность. «Не забывай о своей безопасности, Кара, никого не пускай внутрь своего железного панциря», – поучает меня внутренний голос. «Уже поздновато», – мысленно возражаю я, но тем нее менее чувствую, что готова к самообороне.
– Придется встать, – резко сообщаю я ему и тут же пугаюсь: как бы он не решил, что я хочу его прогнать. – Отец… – Это все объясняет, но звучит как оправдание. – Он немного пугается, когда просыпается. Лучше мне быть рядом, чтобы помочь миссис Пи.
Симеон садится. Я тянусь за халатом и покидаю постель.
– Все понятно, – говорит он. – Не стану путаться у тебя под ногами. Только дай мне две минуты, чтобы одеться.
Все получается как-то скомканно. Я хочу попросить его остаться, хочу сказать, что быстро проверю, все ли в порядке с отцом, и вернусь. Зря, что ли, я купила круассаны? Но я говорю всего лишь «хорошо».
Больше ничего! Даже не смотрю на него, чтобы не видеть его разочарования.
– Передай мои брюки, – просит он. Его одежда аккуратно сложена на стуле. Я выполняю его просьбу.
– Я… – пробую я что-то исправить, но он перебивает:
– Не беспокойся. – Он поднимает руку, чтобы я умолкла. – Я понимаю.
Ничего он не понимает. Он просто не может, ведь я и сама-то себя не понимаю.
Он натягивает под одеялом трусы, отрицая своим смущением нашу недавнюю близость, потом стоя надевает остальное. Я опускаю глаза, но уже после того, как увидела атлетический торс, поросшую черными волосами грудь. Знаю, я должна что-то предпринять, пока он от меня не ускользнул.
– Я чудесно провела вечер, – выдавливаю я. Это игра моего воображения или его улыбка действительно выглядит грустно?
– Я тоже, – отвечает он, застегивая рубашку. – Было здорово, Кара-Любимая. Мы еще увидимся или все, разбегаемся?
Я вздрагиваю. Не хочу, чтобы он думал, что я его прогоняю, но мое колебание, предшествующее ответу, словно свидетельствует, что мое намерение именно таково. Я пытаюсь возразить, но мои слова кажутся пустыми даже мне самой.