Имоджен Кларк – Открытки от незнакомца (страница 26)
Мамочку?
Я напрягаю память, но воспоминание улетучивается, как аромат сирени от ветерка. Чей это голос? Я стараюсь опять его расслышать, но от этого его уносит еще дальше. Наверняка это был голос моей матери. Кто еще стал бы переживать из-за участи елочного ангелочка? Конечно, не отец и не Майкл, а больше мне подумать не на кого. Она, больше некому.
В том и беда, что на память мне приходит только ангелок в голубеньком платьице, только саундтрек к фильму, а не сам фильм, но и это больше, чем ничего. Какое-никакое воспоминание.
Это как попытка удержаться на крутом склоне: из-под моих ног летят вниз с воображаемой горы камешки воспоминаний. Я успела разглядеть целых два: ангела и звезды (или их отсутствие) в Лондоне. Наверняка в толще моего подсознания таятся и другие. Кто знает, что еще я смогу припомнить?
Я больше не могу пассивно ждать их появления, мной овладевает жажда проникнуть в прошлое. Как восстанавливают воспоминания в телешоу? Прибегают к гипнотерапии, к разным видам психологической помощи? Голова пухнет от идей, приходится заставлять себя думать логически. Я возвращаюсь к тому, что послужило спусковым крючком: к ангелочку. Может, где-нибудь завалялся, ждет своего часа в одной из несчетных коробок на чердаке? Вдруг он окажется ключом, что выпустит на свободу рой подробностей, всегда прятавшихся в моем подсознании?
Я отставляю подарок для Мэриэнн обернутым только наполовину и несусь на чердак. На лестнице я миную миссис Пи и отца, они еле-еле ползут, он тяжело опирается на нее, она смело выдерживает его тяжесть. «Скоро нам понадобится подъемник», – думаю я на бегу.
– Все в порядке? – спрашивает миссис Пи.
– Да! – перекрываю я скрип ступеней. – Просто хочу проверить одну мысль…
– Торопится, – комментирует отец.
– Да, она спешит, – поддакивает ему миссис Пи.
Я оставляю их внизу, влетаю в кладовую, включаю свет. От осознания предстоящей колоссальной задачи энтузиазма поубавилось. С чего начать? Коробок здесь не счесть.
По логике вещей, ангелок, если он здесь, схоронен где-то в глубине чердака. Я почти уверена, что не видела его после переезда в этот дом. Если его перевезли из Лондона, то он должен быть среди вещей, убранных сюда первыми. Я пробираюсь к задней стене. Там я изучаю ярлыки, ни на одном не написано «Рождественские украшения». «Банковские квитанции, 1983–1988», «Аудиокассеты (классика)»… Заглядываю в некоторые коробки – содержимое соответствует описанию… И никаких голубых ангелочков.
На одной из коробок написано «Переписка». Я уже почти прошла мимо нее, потому что она не имеет отношения к Рождеству, но любопытство пересилило. Надпись возмущает отсутствием конкретики: переписка с кем, за какой период? Я готова найти безликую почту, но нет, моему взору предстают аккуратные пачки конвертов разных размеров и цветов.
Беру и открываю первый попавшийся. В нем один листок, разрисованный сердечками. Сразу ясно, что это любовное письмо от женщины. Я улыбаюсь. Наверное, это мамины письма отцу до их женитьбы. Я никогда не думала об отце как о романтическом персонаже, но когда-то он мог таким быть: об этом говорит то, что он все это сохранил.
Мой взгляд ползет в начало письма, я намерена его прочесть, но что-то меня останавливает.
Стоит ли это читать? Спор с самой собой о том, хорошо ли лезть в личную жизнь отца, длится не более секунды. Скорее всего, он всю мою жизнь врал мне – эта мысль кладет конец всем колебаниям, и вот я читаю:
Я дважды читаю письмо, пытаясь слепить какой-никакой сюжет. Не представляю, чтобы мать написала такое отцу. Они же были вместе, им незачем было скрываться, если только они не увлеклись ролевой игрой, что маловероятно. Продолжая ломать голову, я беру следующее письмо, оно написано на разлинованном листе формата А4. Конверта нет, это просто записка, аккуратно сложенная несколько раз. Я разворачиваю ее, глубокие заломы затрудняют чтение. Лист испещрен рисунками – пронзенными стрелами сердечками.
Т.? Я сразу понимаю, что письма не от мамы. У меня теснит в груди от осознания того, что все это означает. Это письма от другой женщины. Отец их сохранил. Я делаю из этого единственный вывод: у отца был роман. Он изменял матери, вот она от нас и ушла. Это он лишил нас матери. Во всем виноват он.
Мой мир опять кренится, и я хватаюсь за коробки, чтобы устоять на ногах. Картина моего детства рушится кирпичик за кирпичиком; останется ли хоть какое-то из моих воспоминаний нетронутым? В киношном варианте моей жизни актриса, узнавшая такое, разразилась бы гневной тирадой, привалившись к ближайшей стене, но я не уверена, что меня обуревает гнев. Предательство вызывает более глубокое чувство.
Отец столько лет твердил нам, что наша мать мертва, а на самом деле ей пришлось уйти из-за его измены, его волокитства. Узнав, что она жива, я переживала, что это мы с Майклом виноваты в ее уходе, что мы натворили что-то такое, из-за чего она не смогла остаться. Не то чтобы мы совсем ни в чем не виноваты, но ушла она из-за поступков нашего отца, а не из-за нас.
Теперь во всем этом появился какой-то смысл, хотя… Я сражаюсь с известными мне фактами. В восьмидесятых годах действовали суды по семейным делам, это были не темные века. Если у отца был роман, то почему мать не стала за нас бороться? Как потерпевшая сторона, она без большого труда получила бы право на опеку. После этого отец съехал бы от нас и зажил со своей любовницей, а мы остались бы с мамой в Лондоне. Нам не пришлось бы пересекать всю страну и начинать все сначала. Чем больше я об этом думаю, тем яснее становится, что смысла в этом нет никакого.
27
Вот и сочельник. Сегодня моя лучшая подруга выходит замуж. Знаю, мне положено за нее радоваться. От лучшей подруги не ждут ничего другого. Я должна разделять ее воодушевление, ее мечты о прекрасном будущем с Грегом. Но, вытираясь после душа, я ловлю себя на отупляющем чувстве утраты. Не уверена сейчас, что сумею изобразить счастье. Никогда еще не чувствовала такого одиночества.
По моей щеке сбегает одинокая слезинка, я смахиваю ее тыльной стороной ладони. У меня нет привычки прилюдно лить слезы. Для такого представления нужны по-настоящему глубокие переживания, а с ними у меня все туго. Понимаю, любовь – это выученное поведение. Если вы ее не знали, то попробуйте, продемонстрируйте ее другим. Думаю, отец, Майкл, возможно, даже мама по-своему меня любят, но вряд ли то, что я успела испытать, научило меня сопереживанию. Их любовь – все равно что перышко на пляже: там, где оно коснулось песка, не остается следа.
Бет всегда, при любых обстоятельствах была рядом со мной. Она заботилась обо мне в школе, где на меня косо смотрели из-за странного поведения моего папаши. Теперь она задает мне важные, но трудные вопросы, которые мне не нравится задавать самой себе, и старается, чтобы они не оставались без ответа. Она понимает ход моих мыслей и умеет договаривать за меня. Она предвидит мои потребности, опережая меня саму. Если в моей маленькой убогой жизни и существует любовь, то она целиком исходит от Бет.
А теперь и она меня покидает.
Я яростно растираю бледную кожу у себя на плечах, так стараюсь, что нервные окончания не выдерживают и начинают протестовать. Знаю, мне лучше перестать, не то останутся следы, просвечивающие сквозь ткань моего платья подружки невесты, но, причиняя себе боль полотенцем, я отвлекаюсь от сердечной боли. Недолгое ощущение даже доставляет удовольствие, как расчесывание укуса насекомого. Я думаю о Бет, о том, что ей будет нужно от меня сегодня, и опускаю полотенце. Я успела содрать кусочек кожи, пострадавшее место розовеет, на нем выступает кровь. Я наблюдаю за капельками крови, завороженная безупречностью этих крохотных сфер. Я не причинила себе большого вреда, бывало куда хуже.
Кровотечение быстро прекращается. Я убираю кровь комком туалетной бумаги, и вскоре на пострадавшем месте остается всего лишь красная припухлость, которая будет незаметна под платьем. Уверена, вид моей обожженной руки отвлечет всех от легкого несовершенства моего плеча.
Я с тяжким вздохом выпрямляюсь, смотрю на свое отражение в запотевшем зеркале и радуюсь, что оно нечеткое.
«Довольно! – приказываю я себе. – Соберись, Кара. Сегодняшний день принадлежит не тебе».
Мы с Бет встречаемся в салоне красоты. Мне укладывают волосы, и мы возвращаемся к ней домой, чтобы примоститься там на диване с тарелкой мелко нарезанных сэндвичей с копченым лососем. Мы откусываем по маленькому кусочку, как будто боимся, что нормальные куски каким-то образом испортят наши прически. В углу комнаты мерцает украшенная елка.
– Удивляюсь, что тебе хватило сил нарядить елку! – говорю я ей. – На Рождество тебя не будет дома, елка встретит тебя, когда ты уже вернешься из свадебного путешествия.