Иммануил Кант – Лекции по антропологии (страница 17)

Если другому что-то даётся с трудом, это вызывает во мне тревогу и усилие. Видя, как кто-то тащит тяжесть, я чувствую тягость. Даже на пиру, если там суета и приготовления, мне это неприятно. Чтобы общество было приятным, слуги должны делать всё как бы незаметно.

Ныне стремятся всё упростить, но неверно – ибо опускают трудное.

Есть разные характеры: одни прежде всего замечают трудности, другие – лишь лёгкое. Первый характер мизантропичен, ибо, встречая препятствия в каждом благом деле, он редко решается действовать. Второй обещает больше, чем может выполнить.

У каждого есть манера сначала смотреть на вещи определённым образом. Поэтому начинающим важно строго указывать на трудности науки. Какой вред нанёс Геллерт, внушив публике, особенно женщинам, что они могут судить о основаниях морали!

Часто, особенно в важных науках, нужно перечислять все трудности, чтобы неспособные почувствовали свою ограниченность. Но гении именно из-за трудностей полюбят науку.

Шутка и смех – стихия людей. Басня о тщеславных матерях-зверях могла бы быть аллегорией человечества.

Мы можем направлять мысли на объект или отвлекаться. Это бывает произвольно и непроизвольно. Например, в обществе, где нужно вести себя чинно, мы не можем отвлечься от того, что нас смешит. Чем больше стараемся сдержаться, тем труднее.

Неполнота всегда раздражает: мы замечаем, если, скажем, отломана пуговица у кресла.

Власть духа – в умении останавливать поток представлений и не позволять чувственности увлекать.

Рассеяние полезно: дух отдыхает, меняя мысли и задействуя все силы. Внимание не застревает на одной точке. Ипохондрик вредит себе, постоянно сосредотачиваясь на одном.

Преимущество человека – в возможности подчинить все способности своей воле. Человек часто бывает счастлив или несчастлив оттого, что слишком много или мало абстрагируется.

Естественна, например, абстракция от смерти. Люди часто слишком абстрагируются от последствий своих поступков; без этой способности их удовольствия были бы ограничены. Таких называют легкомысленными.

Длительное внимание утомляет. Ум, как и тело, где каждый мускул имеет антагониста: если один устаёт, другой работает. Даже тончайшие чувства утомляются от постоянного напряжения.

Абстракция, хотя и лишь устраняет мысли, – истинное действие, порой труднее внимания. Особенно когда отвлекаешься от чувственных объектов или связанных представлений (например, отделяя добродетель от её атрибутов).

Эмпирики слишком мало абстрагируются, спекулятивные умы – слишком много. Поэтому учения последних часто бесполезны (например, размышления о морали без изучения человечества).

Люди вредят себе, абстрагируясь слишком много или мало. В аффекте человек отвлекается от всех склонностей, кроме одной. В несчастье – слишком много, игнорируя остающееся добро.

Бывает и избыток внимания: кто-то не выносит грубости или оскорбления.

Внимание и абстракция могут быть произвольными или нет. Высшее совершенство – владеть всей своей деятельностью. Кто может управлять вниманием и абстракцией, тот устроит жизнь по правилам мудрости.

Счастливейший – кто властен над своим вниманием. Опыт показывает, что, отвлекая мысли, можно смягчить даже боль. Преступник на дыбе, уставившись на картину, долго терпел, но стоило завязать глаза – он сразу сознался.

Стоическое правило – не позволять страстям владеть собой – истинная мудрость. Стоики утверждают, что мудрец может лишить силы любое впечатление. Например, подагру можно атаковать так, чтобы она не влияла на дух.

Учить нравственным правилам человека в страсти так же бесполезно, как читать правила счастья галерному рабу.

Странно, но неопределённость ожиданий причиняет двойную боль. Когда несчастье наступает, человек смиряется, каким бы оно ни было.

Противоположные доводы могут вести и к надежде, и к отчаянию (например, в болезни друга). Мы мечемся – а это худшее состояние, хуже даже самого несчастья.

Руссо прав, говоря, что врачи делают людей трусами. Но можно ли приготовиться к несчастью заранее? Умерить страстное желание? Мы не готовимся, пока беда не станет вероятной.

Стоики хорошо рассуждали теоретически, но не указали, как воплотить их правила.

Ипохондрики – те, чьё внимание непроизвольно. В здоровом уме человек владеет своими глупостями, выбирая лишь общепринятые (ибо общепринятые глупости зовутся благоразумием).

Некоторые имеют в голове не больше глупостей, чем другие, но не могут их сменять по желанию.

Иногда человек хочет забыться (например, при бессоннице). Лучшее средство – позволить мыслям смешиваться, ни на чём не останавливаясь.

У китайцев счастливейшее состояние – когда не сознаёшь ни тела, ни впечатлений, ни страданий.

Сложное представление (perceptio complexa) возникает, когда помимо собственно представления к нему присоединяются дополнительные, субъективно обусловленные представления, проистекающие из нашего положения. Например, я вспоминаю грамматическое правило, и мне одновременно приходит на ум грозный вид учителя или наказание розгами. Все наши представления всегда окружены сопутствующими, которые непрестанно следуют за ними. Хотя в отношении объекта главное представление (первичное, объективное) должно выступать наиболее явно, часто случается, что сопутствующие представления воздействуют на субъект сильнее, чем основное. Это необходимо чётко различать.

Например, при посещении церкви объективно главным представлением должно быть благочестие, но серьёзность собрания, великолепие здания, гармония пения – если убрать это, основное представление полностью исчезнет. Не стоит думать, что люди, поющие после обеда священные гимны, делают это исключительно из благочестия – им нравится мелодия, да и вообще все любят петь. Поэтому следует тщательно избегать того, что делает сопутствующие представления чрезмерно действенными, и сохранять лишь то, что обостряет внимание на главном.

Даже в науках и поступках можно наблюдать этот порог подмены (vitium subreptionis). Приличие – всего лишь спутник добродетели, и большинство любит этого спутника больше, чем саму добродетель, или же добродетель – лишь ради него. Женщины особенно склонны обращать внимание на сопутствующее, на внешнюю оболочку, а не на суть.

Жена Мильтона уговаривала его принять должность секретаря, предложенную Карлом II, но он ответил: «Сударыня, вам хочется ездить в карете, а мне – оставаться честным человеком». Жена, возможно, думала: «Кто догадается, что мой муж нечестен, если я буду разъезжать в карете?» Часто мы не можем объяснить свои чувства, когда одни вещи воздействуют на нас сильно, а другие – едва заметно. Порой мы не можем убедить себя, даже если весь мир убеждён, потому что сопутствующие представления (perceptiones adhaerentes) в субъекте часто сильнее первичных.

Предвзятость в пользу пола проявляется на опыте. История об английском офицере, присутствовавшем при битве при Фонтенуа, когда сражение было проиграно, иллюстрирует это: большая компания, занятая игрой, нимало не смутилась его рассказом о гибели тысяч людей, но когда он упомянул о несчастье молодой женщины, потерявшей жизнь из-за любви к мужу, всё общество тут же прониклось скорбью. Разве это не убедительное доказательство предвзятости в пользу прекрасного пола?

Без сопутствующих элементов любое представление сухо. Так называют голую истину, лишённую украшений, – она, как пилюли, которые трудно проглотить без изюма. Сухое, лаконичное не нравится, если только оно не облечено в занимательную форму. С ответами – как с блюдами: соус должен сопровождать и то, и другое, и обычно именно он становится главным. Сухость всегда неприятна.

Убеждение и уговор субъективно неразличимы. Соответствие познания объектам есть истина. Если я осознаю эту истину в своём познании, это – уговор или убеждение. Сами мы не можем их различить. Лишь другие, видя, что я осознаю истинность своего познания, которое они, однако, не считают истинным, называют моё осознание уговором. Если же познание истинно, они именуют его убеждением.

Что касается согласия, то часто его добиваются просто потому, что противная сторона устала спорить или судье нужно заняться другим делом. «И вор пошёл на виселицу, потому что судье хотелось есть», – говорит поэт.

В Турции судья терпит крик, пока может, но если шум становится невыносимым, он велит выпороть обе стороны, чтобы остудить их пыл и заставить говорить тише, а затем решает по своему усмотрению. Часто побеждает слабейший, потому что другой слишком упорно настаивает на своём праве. Никто не любит, когда ему приказывают, и никто не может принудить к согласию. Нужно излагать доводы, а не бушевать. Некоторые законы оспариваются именно потому, что их вводят слишком настойчиво и триумфально. Субъективные причины часто объясняют подобные явления.

Завершим рассмотрение представлений объяснением эстетики. Это наука о чувствах. Различение удовольствия и неудовольствия – эстетично. Эстетику можно разделить:

1. Трансцендентальную – различающую чувственные представления от интеллектуальных. Она рассматривается в метафизике при изучении источников познания, особенно формы чувственности, то есть пространства и времени.

2. Физическую – изучающую органы тела; её часть, физиологическая, исследует ощущения.