Иммануил Кант – Лекции по антропологии (страница 16)
Власть свободной воли произвольно упражнять или удерживать все прочие акты наших способностей – вот в чём заключается величайшее счастье в мире. Даже если на меня обрушится величайшее зло, но я смогу абстрагироваться от своих представлений, изгнать их по желанию и вызвать другие – я буду неуязвим и непобедим.
Ни один человек, даже в самом жалком состоянии, не захочет, чтобы другой делал его счастливым по своему усмотрению. Каждый раскаивается, когда поддался мнению или склонности, например, вспышке гнева. Поэтому никто не любит страсти: в их угаре кажется, что действуешь совершенно свободно, но потом с горечью понимаешь, что был ослеплён и подчинён их власти вопреки своей воле.
Каждый предпочтёт быть игрушкой страстей, чем рабом, подчинённым воле другого. Но на самом деле подчинение страсти гораздо хуже, чем подчинение воле другого.
Основа, на которой покоится присущность (inhaerentia) определённого состояния, – это способность. Основа, на которой покоится порождение состояния, – это сила.
Способность бывает:
– низшая (чувственность)
– высшая (разум)
Обе эти способности являются основаниями присущности определённых состояний (актов) в нас. Но у нас есть и сила, содержащая основание порождения определённых актов в нас – это свободная воля.
Например, то, что фантазии могут возникать во мне, зависит от чувственности, но то, что я сам вызываю их в себе, зависит от воли. Чувственность – это способность, благодаря которой фантазии могут мне присущи, а воля – это сила, которая действительно вызывает фантазии, которые могут быть присущи мне благодаря чувственности.
Человек способен противопоставить один акт другому и определять своё состояние по свободному желанию – как состояние представлений, так и состояние желаний.
Животные имеют почти такую же власть над предметами, как и мы, но определение их состояния от них не зависит.
Предметы искусства и мастера искусств ценятся выше, чем произведения природы и простые земледельцы. Тот, кто управляет, ценится выше, чем тот, кто кормит, хотя первый предполагает второго как необходимое условие. Это происходит потому, что люди всегда ценят форму выше материала.
Точно так же люди высоко ценят разум, презирая чувственность, которая, однако, поставляет разуму весь материал и без которой разум оставался бы бездейственным.
Это способность воспринимать воздействие внешних вещей. Все представления, которые дают нам чувства, возникают в нас только благодаря присутствию объектов, воздействующих на органы чувств.
Чувственные представления отличаются от рассудочных по своему происхождению, а не только по форме, как обычно думают (например, Мендельсон). Ясность или неясность не определяют, принадлежит ли представление рассудку или чувственности, – это определяет его источник.
Чувственные представления могут быть очень ясными, а рассудочные – совершенно смутными. То, что ясно в понятии, может быть крайне неясным и запутанным в созерцании.
Как медная монета не становится золотой медалью от самого красивого чекана, так и чувственное представление, как бы его ни обрабатывали и ни украшали, не становится рассудочным.
Сознание – это сила, а не представление. Оно не порождает представлений, а только освещает их и относится к высшим силам.
Чувственные представления остаются чувственными, даже если мы их осознаём, а интеллектуальные – интеллектуальными, даже если кажется обратное. Сознание не следует смешивать ни с одной из этих способностей.
Итак, мы видим, что чувственность сама по себе – не зло. Злом была бы путаница, но чувственность не запутывает. Тот, кто пользуется только чувствами, лишён обработки представлений разумом, без которой невозможны понятность и порядок. Но если чего-то не хватает, это ещё не зло, а просто недостаток.
Если бы мы были творцами мира, нам не нужны были бы чувства. Но поскольку мы его обитатели, мы не можем черпать знание о внешних вещах из самих себя – для этого нам нужно способность, благодаря которой объекты могут воздействовать на нас и посылать нам внешние представления. И это способность – чувственность.
Люди склонны принижать чувственность, потому что чувственные желания ограничивают нашу свободу, а всё, что её ограничивает, мы считаем унизительным.
Однако что касается чувственной формы познания, то она часто предпочтительнее интеллектуальной из-за своей наглядности, ведь созерцание – самое совершенное познание.
Если мы хотим перевести дискурсивные познания разума в созерцание, мы должны, как это делают моралисты, показывать общие положения разума в конкретных случаях.
Помимо того, что порок отвратителен, в нём есть ещё нечто смешное и нелепое. Я бы хотел, чтобы вместо грома и проклятий в адрес порока, чаще показывали его нелепость. Лучше видеть порок в шутовском колпаке, чем на дыбе фурий.
Человек больше всего боится презрения и скорее согласится быть проклятым, чем осмеянным.
То же и с добродетелью: её следует показывать не в возвышенном и внушающем благоговение виде, а в том привлекательном свете, в котором она очаровывает. Ведь всё, к чему нас призывают относиться с почтением, становится для нас в тягость.
Мы чувствуем себя лучше среди добрых друзей, чем среди высокопоставленных особ.
У одних людей преобладает чувственность, у других – разум.
Лучший образ мыслей – когда сначала познают вещи чисто разумом (особенно в морали), а затем подтверждают их чувственными примерами.
Весь смысл изящных искусств в том, что они ярко представляют и поддерживают моральные принципы разума. Зульцер хорошо это показывает.
Но важно не начинать с чувственности и не выводить общие положения через абстракцию, а начинать с разума, где положения судятся и определяются чисто, а затем иллюстрировать их чувственными примерами.
Некоторые методы мы называем негативными, когда не создаём ничего нового для нашей цели, а лишь устраняем препятствие, мешающее её достижению.
Таков, например, план воспитания Руссо: он не столько стремится вооружить юношу знаниями, сколько предотвратить укоренение дурных привычек и заблуждений.
Действия рассудка можно рассматривать:
1. Как то, посредством чего мы порождаем в себе познания.
2. Как то, посредством чего мы предотвращаем заблуждения.
Отрицательная часть наших усилий является важнейшей. Отрицательное в воспитании – это когда предотвращают, чтобы молодому человеку не прививали дурного; положительное – когда в нём порождают познания.
Бернулли показывает, что всегда проигрываешь, если участвуешь в игре, где ставки значительны по сравнению с твоим состоянием. Ибо теряешь всегда из малой его части, а выигрываешь – к большой.
Отрицательные суждения должны предотвращать заблуждения, а отрицательные законы – поступки.
Тот, кто может легко удовлетворять многие потребности, положительно богат; кто способен многое обходиться без – отрицательно богат.
Отрицательные учения – самые трудные и находят наименьшее число любителей.
Некоторые люди устроены так, что они лишь отрицательно хороши, то есть в них нет ничего дурного. Им недостаёт хитрости, чтобы идти окольными путями обмана. Честность следует прямым и верным путём, потому её часто соединяют с глупостью. Таким образом, существует отрицательная честность – когда человек не обманывает. Она может быть присуща даже простаку, но честный человек из принципов – лишь умный человек.
Есть и отрицательная гордость, когда человек не позволяет себя презирать и отвергает мнимые притязания надменного выставлять своё превосходство.
Отрицательные познания, когда мы узнаём, чем вещь не является, чтобы исправить заблуждения, – всегда приносят огромную пользу.
Отрицательное действие – всё же действие, но оно ничего не созидает, а лишь устраняет препятствия или противодействует неправильному поступку, чтобы его не совершить.
Первый шаг к мудрости – быть свободным от глупости. Весь мир полон глупости. Величайший человек преследует в мире игру и шутки – это стихия людей. Можно ли из человека сделать мудреца? Довольно, если он отрицательно мудр и отрицательно хорош.
Человек, который никогда не подал ближнему чаши холодной воды, но и никогда не лгал, чужую собственность избегал, как раскалённого железа, никого не обманывал, – уже почти праведник и бесконечно ценнее, чем тот, у кого мягкое, доброе сердце, но кто снисходителен к высшим обязанностям права и к себе самому.
Странно, однако, что люди не ценят отрицательно хороших поступков. Это происходит оттого, что человек всегда хочет быть деятельным; я полагаю, что стремление к деятельности – основа всякого удовольствия. Поскольку отрицательные действия ограничивают нашу активность, возможно, поэтому они не так любимы. Это же, вероятно, причина, почему в обществе возражения и противоречия неприятны, как и науки, лишь опровергающие заблуждения.
Мы хорошо знаем границы нашей познавательной способности. То, что при сравнении с ней оставляет избыток познания, я называю лёгким. Где познание превосходит нашу способность, там оно трудное. Что для большинства трудно, то называют трудным само по себе.
Величайшая лёгкость – когда можно представить научные вещи в простом свете. Кажется, французам эта способность дана более других, и Фонтенель в этом мастер.