Иман Кальби – Брат мужа. Сожженная в его любви (страница 6)
— Например, чтобы сбежать от ненавистного мужа, пользуясь своей красотой... - сказал он тихо.
Наши взгляды пересеклись. В его глазах я видела вопрос. Испытание. Проверку на прочность...
— Это наговор и вранье, — повторила я твердо, хотя голос дрожал. — Одной из тех злых женщин, которые меня не приняли. А может, его новой будущей жены. Я не знаю, Шахбан. Но ключевое здесь правда — я хочу уйти от него. Я хочу от него сбежать… Я не люблю его, — выдохнула я, и слова потекли сами, как вода из прорванной плотины. — Он изнасиловал меня и силой заставил с собой жить. Я не хотела за него замуж. Никогда не хотела. Меня заставили. Обманом заманили в этот дом и...
— Замолчи.
-...и я каждую ночь молюсь, чтобы...- этот поток было уже не остановить…
— Замолчи, я сказал!
Он снова отошел от меня к окну. Встал, напряженный, как струна. Смотрел в темноту, но я видела, как ходят желваки на его скулах, как вздымается грудь от тяжелого дыхания.
— Он представил мне другую версию, когда привел тебя три года назад, — произнес он, наконец. Голос глухой, чужой. — Что ты сама его соблазнила. Что ты... сама пришла к нему. Работала по ночам в кафе-баре. Приличные девушки в таких местах не работают… Сказал, что ты его соблазнила… Как сирена…
Тишина повисла в комнате плотной пеленой.
— И ты поверил? — спросила я шепотом.
Он медленно обернулся. Посмотрел на меня. На мои мокрые волосы, разметавшиеся по плечам, на полотенце, которое я судорожно прижимала к груди...
Внезапно стало жутко неловко…
Я быстро сдернула с кровати край покрывала и накрыла ноги. И почему я не сделала это раньше? Просто слишком шокировалась от темы, слишком напряглась…
— Честно? — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой, кривой. — Думаю, что да…
Почему-то в грудину ударило жаром.
Я судорожно глотнула воздух, собираясь что-то возразить, но в этот самый момент дверь в комнату с силой, едва ли не вырвавшей ее из петлей, распахнулась.
На пороге стоял Муса.
Его лицо было похоже на камень…
— Стоило догадаться… — прошипел он, окидывая меня мрачно глазами, — моя шлюха- жена все-таки добилась своего…
— Замолчи, Муса! И выйди прочь! — с рыком повернулся к нему Шахбан.
Муса ядовито хмыкнул.
— Еще не закончили? Она в одном полотенце в кровати, голая… А ты уже одет… Или еще не начали и я вовремя подоспел? Ты уже трахал мою жену, братец?
Глава 7
В этот момент надо было, конечно, видеть глаза Шахбана…
Если меня мог пугать Муса в момент ярости, то сейчас…
По телу поползла волна дикого, морозящего страха… Этот мужчина может быть дико опасным… Не стоило питать иллюзий…
— Язык свой подтянул, щенок! — процедил он.
Муса дернулся.
А он боялся его, боялся!
— То, что сложилась такая ситуация, что твой жена, женщина, за которую ты несешь ответственность перед Аллахом, тухумом и своей семьей, лежит перебинтованная в моем дом и только потому, что чудом выжила и я успел ее спасти- это позор на твоей голове! Сидел бы и голову пеплом от сарая посыпал, а ты продолжаешь позориться! Мало тебя пороли в детстве!
— Не ты мной потакать будешь! Ты мне не отец!
— До тех пор, пока ты живешь за мой счет, ты будешь делать то, что я тебе говорю! — орет Шахбан так, что окна трясутся.
Мда… Орать он, конечно, умеет…
— Ты знаешь, а хорошо, что ты здесь! Я планировал этот разговор на завтра, но раз ты притащился, устроим совет сегодня! У тебя час, чтобы привести тех дур, кто решил, что с их рук сойдет самосуд! Я за это время позову кади. Чере час всех жду в гостиной на первом этаже.
Шахбан стремительно направился к выходу. Дернув за плечо Мусу. Тот полоснул по мне злобным взглядом, но ничего не осмелился говорить.
А вот Шахбан перед тем, как закрыть за собой дверь, обернулся на меня…
— И тебя это тоже касается. Постарайся спуститься, если сможешь.
— Я спущусь… Ноги не болят…
Час пролетел как одно мгновение. Я сидела на кровати, вцепившись в покрывало побелевшими пальцами, и смотрела в одну точку. Мысли метались в голове, как обезумевшие птицы. Он сказал «совет». Он сказал «кади». Значит, будет суд. По их законам. По их адатам.
В груди разрастался холод. Я вспомнила крики Патимат: «Так решил совет старейшин!» Тогда они приговорили меня к смерти, даже не спросив. А теперь?
Я с трудом заставила себя подняться. Ноги слушались, боль в щиколотках после новой повязки Шахбана притупилась. Нашла в пакете, который принесла Лилиана, самое закрытое платье — темное, с длинными рукавами, глухим воротом. Спрятала волосы под платок, как делала это все три года, выходя из дома Мусы. Сейчас мне нужна была невидимость. Мне нужно было стать тенью, чтобы не дать им нового повода.
Спускалась по лестнице, держась за перила. Сердце колотилось где-то в горле. Голоса доносились уже снизу — тяжелые, мужские, гортанные. И среди них один, который заставлял кровь стыть в жилах — голос Мусы. Он что-то доказывал, перебивал, истерил.
Я вошла в гостиную, и разговор стих.
Комната была большой, обставленной нарочито богато: ковры ручной работы на стенах, низкие диваны с множеством подушек, массивный деревянный стол в центре. За ним, как за судейской скамьей, сидели трое.
В центре — Шахбан. Лицо его было непроницаемо, как маска. Справа от него — пожилой мужчина с длинной седой бородой, в белой чалме и темном халате. Кади, местный исламский судья. Суровые, глубоко посаженные глаза смотрели на меня без злобы, но и без жалости. Мне кажется, имено этот человек и читал над нами обряд никаха три года назад… Слева — еще один старейшина, которого я видела пару раз на гадекане. Он хмурил кустистые брови и что-то шептал в бороду.
Напротив них, на низких табуретах, словно провинившиеся школьницы, сидели женщины. Пять или шесть. Патимат была в центре. Она даже сейчас, сжавшаяся, с затравленным взглядом, умудрялась смотреть на меня с ненавистью. Рядом с ней — ее ближайшая подруга и сообщница. Те, кто лил керосин и пел обрядовые песни у стен сарая.
Муса метался между ними и столом, как цепной пес. Увидев меня, он дернулся было в мою сторону, но Шахбан поднял руку, и Муса замер, сжав кулаки.
— Садись, — Шахбан указал мне на место у стены, на низкую скамью, отдельно от всех. Место для свидетельницы. Или для обвиняемой? Я не знала. Послушно опустилась, сложив руки на коленях.
Повисла тишина. Кади прокашлялся и начал говорить на арабском — длинную молитву или обращение. Я не понимала ни слова, но чувствовала, как с каждым звуком атмосфера становится все более давящей. Язык Корана звучал в горах всегда- так местные мужчины взывали в божественой силе- дать им смелость, удачу, благоразмие, холодную голову… Потом он перешел на местный диалект, который я знала уже достаточно хорошо.
— Мы собрались здесь, чтобы вершить суд по адату, по совести, по закону предков, — голос у кади был скрипучим, но властным. — Есть обвинение в тяжком грехе, есть пострадавшие. Будем слушать… Безгрешных сегодня тут нет, но и кто мы такие, чтобы за Аллаха вершить его суд? И потому постараемся быть мудрыми и справедливыми…
Шахбан поднялся. Сделал это медленно, тяжело, словно взваливал на плечи неподъемную ношу. Все взгляды устремились на него. То, с какой уверенностью он себя держал, говорило, что место главы рода он занял не только по происхождению и обстоятельствам… Суровый мужчина суровых гор…
— Сначала — о тех, кто осмелился взять на себя право Всевышнего, — сказал он негромко, но в тишине комнаты его голос звучал как набат. Он указал на женщин. — Эти женщины, движимые злобой и, как выяснилось, ложью, устроили самосуд над Элизой, женой моего брата Мусы. Они обвинили ее в разврате, в том, что она выставила себя на всеобщее обозрение на сайтах знакомств, опозорив тем самым род. Они собрали совет женщин, приговорили ее к смерти через сожжение и привели приговор в исполнение.
Патимат дернулась, открыла рот, чтобы возразить, но Шахбан метнул в нее такой взгляд, что она вжала голову в плечи и замерла.
— Они не имели на это права, — продолжил Шахбан. — Ни по адату, ни по шариату, ни тем более по светскому закону, который един для всех на территории нашей страны! Даже если бы обвинение было правдой — а оно не было правдой, — судить мог только совет старейшин во главе с кади, а не бабы на базаре. Они пролили кровь, они чуть не убили невинную. Они опозорили наш тухум перед Аллахом и людьми.
Он замолчал, давая словам осесть в сознании присутствующих. Кади кивнул, поглаживая бороду.
— Что скажете в свое оправдание? — обратился он к женщинам.
Патимат взвилась, как ужаленная. Глаза ее горели фанатичным огнем.
— Мы не сами! Мы по совести! Ее фото нашли! В телефоне у Райаны, у прислуги! — затараторила она, тыча пальцем в свою сообщницу. — Она всем мужикам нашим предлагалась! Намус рода пятнала! Мы очищали род! Огонь очищает!
— Где фото? — спросил кади ровно.
— А вот! — Патимат выхватила из кармана дешевый смартфон, защелкала по экрану. — Вот, смотрите! Это она! С подписью! И локация наша!
Кади взял телефон, посмотрел. Тут же презрительно отвел глаза. Передал Шахбану. Шахбан даже не стал смотреть на экран, презрительно откинув аппарат в мою сторону.
С экрана на меня смотрела я. Мои волосы, мои глаза, моя улыбка. Фото было сделано давно, еще в Москве, на какой-то студенческой вечеринке. Но платье... платье было открытое, яркое, и ракурс... ракурс был такой, что декольте выглядело вызывающе. У меня никогда такого не было! Под фото была подпись на ломаном русском: «Скучаю по сильним рукам и горящим ночам. Ищу настоящего горца для серьезних отношений»…