Иман Кальби – Брат мужа. Сожженная в его любви (страница 2)
— Шахбан, ты что... это по адату... совет старейшин...
Глава 2
Сознание возвращалось кусками. Сначала — запах. Дым, приправленный чем-то лекарственным, едким. Потом — боль. Тягучая, ноющая, она пульсировала в ногах и ладонях, напоминая, что я жива. Только зачем?
Я открыла глаза.
Потолок. Высокий, деревянный, с темными балками. Не моя комната. Дорогое все, добротное, мужское. Пахнет табаком, деревом и еще чем-то неуловимым, от чего щиплет в носу.
Повернула голову.
Он стоял у окна. Спиной ко мне.
Шахбан.
Я узнала бы эту спину где угодно. Широкая, мощная, она занимала собой полпроема, заслоняя утренний свет. Рубашка на нем была свежая, светлая, но я помнила, как горела на нем одежда прошлой ночью. Помнила руки, которыми он вырвал меня из ада. Сейчас они были скрыты тканью, но я знала — под ней обгоревшая плоть.
Он стоял неподвижно. Смотрел во двор. И в этой неподвижности было столько силы, что воздух в комнате казался тяжелым, как перед грозой.
— Шахбан... - голос мой прозвучал хрипло, чуждо.
Он обернулся не сразу. Сначала повернул голову, потом развернулся весь. И я увидела его лицо. Спокойное, непроницаемое. Только на скуле — розовый след свежего ожога. И глаза. Тяжелые, темные…
— Очнулась, — сказал он негромко. Голос низкий, с хрипотцой. — Как себя чувствуешь?
Я попробовала пошевелиться. Ноги отозвались болью, но не адской, не той, что жгла в сарае. Опустила взгляд — они были замотаны белой тканью, аккуратно, умело. Руки тоже. Под бинтами чувствовалось прохладное, влажное — какая-то мазь.
— Жить буду, — прошептала я и вдруг истерически всхлипнула. — Ты... ты зачем? Ты же мог сгореть. Руки твои...
Он глянул на свои ладони, сжал их в кулаки, разжал. Легкая гримаса боли скользнула по лицу и исчезла.
— Заживет, — коротко бросил он.
Я открыла рот, чтобы спросить, что теперь будет, но в этот момент снаружи донесся шум. Голоса. Резкий, знакомый до тошноты, голос. Истеричный, пьяный, требовательный.
— Где она? Где моя жена? Я требую! Шахбан! Брат! Выходи! Это мой дом! Моя семья!
Муса.
Кровь отхлынула от лица. Сердце, только начавшее успокаиваться, забилось в диком паническом ритме. Он вернулся. Он приехал от своей оперированной красотки и теперь требовал меня.
Я не помнила, как вскочила. Боль в ногах исчезла, утонула в животном ужасе. Я сползла с кровати, упала на колени, поползла к Шахбану. Вцепилась в его ноги, чувствуя сквозь ткань брюк жар его тела.
— Не отдавай! — закричала я, задыхаясь от слез. — Шахбан, умоляю! Не отдавай ему меня! Отпусти меня, я уйду, мне ничего не нужно, я пешком уйду, в Москву, куда угодно, только не отдавай ему! Они меня сожгут! Снова!
Я билась в истерике, колотилась лбом об его колени, не видя ничего, кроме черной бездны возвращения в тот дом, в тот сарай, в тот ад.
Сильные руки подхватили меня под мышки, подняли, как пушинку. Шахбан держал меня на весу, глядя прямо в глаза. Лицо его было страшным. Челюсть сжата так, что желваки ходили под кожей. Глаза почернели.
— Тихо, — сказал он, и голос его прозвучал так, что я замерла, повиснув в его руках. — Слышишь? Тихо.
Он опустил меня обратно на кровать, бережно, словно я была стеклянной. Накрыл пледом, одернул его край. И выпрямился.
— Он твой муж, — сказал Шахбан ровно. — И он ничего не знал. Эти дуры сами решили учинить самосуд… За что уже наказаны.
Последние слова он почти выплюнул. В них была такая горечь, что я на мгновение перестала дышать.
— Он никогда ничего не знает, — сказала я, давясь от отчаяния, глядя куда-то в сторону. Сейчас он по адату вернет меня мужу… А разве это не точно так же- быть сожженной заживо?! Я все эти три года уже горю! — Не знает, как они со мной обращаются... Не знает, что его сестра — змея. Не знает, что творится в его собственном доме.
— Почему ты молчала? — вдруг спросил он, резко поворачиваясь ко мне. — Я глава рода. Ко мне могла прийти. В любой день. В любой час. Почему не пришла?
Я задохнулась от неожиданности. К нему? Прийти?
— К тебе? — вырвалось у меня горько. — Муса не разрешал мне в комнату заходить, даже на стол накрывать, если ты был в доме. Если ты приходил на обед — меня отправляли в кухню, к дальней прислуге. Он ревновал...
Я замолчала, потому что воспоминания хлынули потоком. Те скандалы. Те дикие, бессмысленные скандалы, когда Муса орал на меня сутками, обвиняя в том, что я слишком долго смотрела в сторону Шахбана. Что я нарочно прохожу мимо него. Что я хочу его старшего брата, а он хочет меня, потому что тоже в лице меняется, как только видит. Муса, мол, с первого дня это увидел, как привез меня в дом…
— Он ревновал тебя ко мне? — медленно переспросил Шахбан. В голосе его было что-то странное. Неверие? Или понимание?
Я кивнула, утирая слезы рукой в бинтах.
— Каждый раз, когда ты приезжал, он потом неделю меня мучил. Говорил… Господи, это было безумие, я даже повторять это не хочу! А я даже не смела поднять на тебя глаза! Я боялась тебя больше всех! Просто Мусе нужен был повод! Он меня и к табуретке ревновал, если был не в настроении! Он так заряжался!
Шахбан молчал. Долго. Очень долго. Потом снова подошел к окну, снова встал спиной. Плечи его ходили ходуном. Я не видела лица, но чувствовала — внутри него сейчас происходит что-то тяжелое.
— Хорошо, — сказал он наконец. Голос сел, стал глухим. — Я поговорю с ним. Разберусь… Но и с той ситуацией, в которой тебя обвинили, тоже нужно разобраться, Элиза.
— Это клевета… Они обоврали меня… Просто отпусти, Шахбан. Я же не рабыня. Мне ничего от вашего рода, от вашей семьи не надо…
— Сейчас не будем об этом, — осек он, — потом обо всем поговорим предметно.
Повернулся.
— Пока живи тут. Восстанавливайся. В этой комнате. Тебя никто не тронет.
Он смотрел на меня долго. Потом перевел взгляд на дверь, за которой бушевал Муса.
— Я его пойду — усмирю. Сейчас сюда придет моя жена, — сказал он вдруг. — Лилиана.
Я вздрогнула от имени. Я никогда с ней не сталкивалась. Может раз, на свадьбе одного из родственников. Она даже не посмотрела в сторону пришлой русской. И в дом к Мусе тоже никогда не приезжала…
— Она принесет все, что нужно, — продолжил Шахбан. — Одежду. Предметы гигиены. Пока будешь плохо ходить, она распорядится, чтобы прислуга помогала. Ты ее не бойся. Она тихая.
Он сделал шаг к двери, остановился. Не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Этот разговор не закончен, Элиза.
И вышел.
А я осталась сидеть на кровати, сжимая край пледа побелевшими пальцами. За дверью голос Мусы вдруг оборвался на полуслове. Стало тихо. Потом раздался звук пощечины — звонкой, хлесткой. И тишина.
Я зажмурилась, прижимая руки к груди. Сердце колотилось где-то в горле.
Он забрал меня. У брата. У огня. У смерти.
И теперь я в его доме. В его власти. И даже не знаю — спасение это или другая клетка…
А еще у него есть жена, которая только что вошла в комнату и посмотрела на меня так, словно бы сожалела, что меня не сожгли…
Глава 3
Она в платке.
Строгая, я бы даже сказала, пресная...
На фоне Шахбана совсем невзрачная.
Впрочем, я слышала, что кавказские мужчине нередко любят брать себе главных жен именно такими — чтобы были тенью мужа, чтобы их репутация была безукоризненной...
Шахбан, как поговаривают, тот еще тиран. Не удивлена, что она вся в черном...
Проходит и ставит на столик у кровати поднос, на которой и еда, и медицинские принадлежности.
В ее руках пакет. Его она тоже небрежно бросает на стул рядом.
— Тут шмотки. Переоденешься сама. Не убудет с тебя, — говорит она с грубым акцентом, — ешь тоже хорошо, чтобы он потом ко мне не придирался... еще тратить на тебя время, шлюха...
Оскорбление она выкидывает с таким презрением на лице, что меня передергивает.