Иман Кальби – Брат мужа. Сожженная в его любви (страница 19)

Всхлипнула.

— Оно тоже меня сжигает, — прошептала я, прикрывая глаза. Голос дрожал, но я заставила себя говорить. — Я тоже... думаю о тебе.

Он замер.

Перестал дышать.

Тишина стала абсолютной — я слышала только, как колотится мое сердце и его, и эти два ритма сливались в один…

— Полтора месяца, — сказал он глухо, уткнувшись лбом в мою макушку. Его голос вибрировал, передаваясь мне в позвоночник, в затылок, в каждую клеточку тела. — Полтора месяца потерпеть, Элиза... Перед глазами Всевышнего... Не оскверняя его заветы...

Его руки на моей талии сжались. Не больно. Требовательно. Властно. Как будто он говорил одно, а тело его кричало другое…

Я вздрогнула… Через полтора месяца он хочет сделать меня своей… Что это означало? Что означало стать его?!

— Я чувствую, что ты боишься, — продолжил он. — На тебе много ожогов, девочка моя…

Я не поняла сначала — о чем он? О тех, от огня? О розовых, еще свежих следах на щиколотках, на руках? Или о других — невидимых, тех, что оставил на моей душе Муса своими руками, словами, своим существованием?

— Я хочу залечить эти ожоги, Элиза, — шепнул он…. — Я не хочу, чтобы тебе было больно…

Он развернул меня к себе. Наши взгляды впервые пересеклись после признания…

Его руки поднялись к моему лицу. Пальцы — осторожные, почти благоговейные — коснулись моих щек. Обвели скулы. Спустились к подбородку, приподняли его, заставляя смотреть в глаза.

Я посмотрела.

И утонула.

В его глазах был огонь. Черный, жаркий, всепоглощающий…

Мои колени подкосились, а дыхание стало прерывистым, рваным.

— Ты позволишь мне делать с тобой то, что приручит мой огонь? — спросил он хрипло. — Я не хочу тебя обжечь. Я хочу, чтобы ты его приручила.

Пульс зашкаливал. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Внизу живота нарастало сладкое, томное напряжение — такое сильное, что я невольно сжала бедра.

О чем он? Что он хочет?

Он прочитал страх в моих глазах. Или неуверенность. Или и то, и другое.

Он улыбнулся — грустно, невесело, уголками губ, прижался лбом к моему лбу.

Мы дышали одним воздухом. Его дыхание смешивалось с моим, горячее, влажное, и от этого кружилась голова.

— Дай я тебе покажу, — прошептал он. — Не бойся…

Я смотрела в его глаза — черные, бездонные — и видела там отражение себя. Свои растрепанные волосы, свои расширенные зрачки, свои приоткрытые губы.

Я кивнула.

Не знаю, зачем. Не знаю, что мной двигало. Но я кивнула.

Его глаза вспыхнули.

Шахбан подхватил меня на руки, словно я ничего не весила. Одной рукой под спину, другой под колени — и вот я уже прижата к его груди, чувствую, как бьется его сердце, как напряжены мышцы под тонкой тканью рубашки.

Он понес меня вниз, на цокольный этаж.

Шаги его были тяжелыми, размеренными.

Свет в коридоре был тусклым — только одна бра над дверью. Он освещал его лицо снизу, делая скулы еще острее, глаза еще темнее.

— Куда мы? — прошептала я, хотя голос почти не слушался.

Он не ответил.

Толкнул ногой дверь в комнату с пианино.

Сейчас здесь было темно. Только Луна светила сквозь маленькие окна под потолком, заливая пол серебристыми дорожками.

Он занес меня внутрь и опустил на мягкий ковер перед инструментом.

Я осталась сидеть на коленях, глядя на него снизу вверх. Он стоял надо мной, огромный, темный, заслоняющий луну.

Тишина.

Только наше дыхание. Только стук сердца. Только его взгляд сверху вниз… Я такая маленькая и беспомощная…

Он теперь сам опустился на колени передо мной.

Так, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

Провел по линии скулы, по щеке, по подбородку. Остановился на губах.

Подушечка большого пальца скользнула по нижней губе — медленно, чувственно, и я невольно приоткрыла рот, впуская его тепло.

— Элиза, — произнес гортанно.

Он наклонился ближе.

Так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах.

— Я не трону тебя, — прошептал он. — Как договаривались...

Его пальцы скользнули с моего лица вниз, по шее, по ключицам. Остановились у ворота платья, там, где билась жилка на шее.

— Каждый сантиметр твоей кожи, — продолжил он, и голос его был низким, вибрирующим, — я запомню. Я изучу…

Его пальцы коснулись первого пуговицы платья.

— Можно? — спросил он, глядя мне в глаза.

Я не могла говорить. Только кивнула.

Он расстегнул первую пуговицу.

Потом вторую.

Третью.

Каждый щелчок пуговицы был оглушительным в тишине.

Когда он расстегнул последнюю, его пальцы замерли у края ткани.

— Ты дрожишь, — сказал он, — холодно?

— Не холодно, — прошептала я.

Он улыбнулся — чуть заметно, уголками губ — и осторожно развел края платья в стороны.

У меня перехватило дыхание.

Он смотрел.

На мои ключицы, на шею, на плечи. На тонкую полоску кожи между чашечками бюстгальтера.

— Красивая, — выдохнул он. — Самая красивая, Элиза. Ты знаешь?