Иман Кальби – Брат мужа. Сожженная в его любви (страница 18)

Все внимание было на нас. На мгновение все даже забыли, что тут есть жених и невеста, виновники торжества…

Каждый шаг давался с трудом. Я чувствовала на себе десятки взглядов — женские, острые, как иглы; мужские, тяжелые, оценивающие. Но громче всех был взгляд Мусы. Он жег спину, как огонь в том сарае.

— Не бойся, — шепнул он, — Я поведу.

Музыка грянула. Не та, под которую танцевали до этого — быстрая, задорная, с переливами гармошки. Другая. Плавная, тягучая, горская. Мужская. В ней было что-то древнее, что-то такое, от чего волосы на затылке вставали дыбом, а внутри разгорался странный, незнакомый огонь.

Он встал напротив, и я вдруг поняла, что это будет не парный танец в привычном смысле. Он будет танцевать вокруг меня. Около меня… Для меня?

Я умела танцевать. Мама в детстве, пока была жива, водила меня в хореографическую студию, и основы народных танцев я знала. С Мусой бы иногда ходили на свадьбы я там я тоже танцевала, но то, что делал Шахбан... Это было нечто иное.

Он вскинул руки — плавно, величественно, как горный орел, расправляющий крылья. Каждое движение было наполнено силой, но в этой силе чувствовалась невероятная, пугающая нежность. Его пальцы — длинные, сильные — рисовали в воздухе узоры, и я не могла оторвать от них взгляд.

Он кружил вокруг меня. То приближался — так близко, что я чувствовала жар его тела через ткань платья, — то отдалялся, давая мне пространство, и я чувствовала себя центром вселенной, вокруг которой вращается солнце.

Я двигалась. Робко сначала, потом смелее. Руки — мягко, как учила мама. Взгляд — только на него. Он кивал едва заметно, одобряя, подбадривая, и в груди разливалось тепло, не имеющее ничего общего с тем огнем, который я знала. Это было другое. Сладкое. Тягучее. Оно растекалось по венам, как горячий мед.

Женщины вокруг затихли. Я не слышала больше их пеерсудов, не чувствовала их взглядов. Только музыку, только свое дыхание и его — низкое, глубокое, как рык.

В какой-то момент он остановился прямо передо мной. Так близко, что наши тела почти касались. Я запрокинула голову, чтобы видеть его лицо, и увидела глаза…

Господи, его глаза.

Только тьма. Только голод. Только то, что заставило мои внутренности сжаться в тугой, болезненный узел.

Он заслонил собой весь свет. Весь зал исчез. Люди исчезли. Остались только мы.

Музыка стихла. Не оборвалась — именно стихла, растворилась в воздухе, оставляя после себя звенящую, огромную тишину.

Он смотрел на меня сверху вниз. Я видела, как расширены его зрачки, как тяжело вздымается грудь под тонкой тканью рубашки, как напряжены желваки на скулах.

— Поедем домой, Элиза, — сказал он негромко. Голос сел, стал ниже, хриплее. — Мы тут все уже всем показали.

Я не могла говорить. Только кивнула.

— А Рази? — спросила, когда мы выезжали с парковки.

— Останется ночевать у тетки. С племянницами хочет поиграть.

Сердце неистово запрыгало в груди. Мы будем в доме… Вдвоем?!

В машине я молчала. Он — тоже.

Тишина в салоне была плотной, почти осязаемой. Я слышала, как шуршат шины по асфальту, как дышит он — глубоко, неровно, срываясь на выдохах.

Я сидела, вцепившись в край сиденья, и смотрела на его профиль. Освещенный приборами, он казался высеченным из камня — острые скулы, жесткая линия подбородка, прямой нос. Но губы... губы были чуть приоткрыты, и я видела, как он дышит.

Он ни разу не посмотрел в мою сторону. Но я чувствовала, как он сдерживается. Как пальцы сжимают руль чуть сильнее, чем нужно — костяшки побелели. Как дышит глубже, чаще, словно ему не хватает воздуха.

— Почему ты появился? Преградил путь… — спросила я наконец. Голос прозвучал хрипло, чуждо, словно принадлежал не мне. — Что хотел Муса? Все же понятно уже…

Шахбан ответил не сразу. Я видела, как напряглась его челюсть, как желвак заходил под скулой.

— Муса хотел показать, что все еще связан с тобой, — сказал он глухо. — Камран знает, что ты разведена, и по традиции хотел... обозначить свои намерения.

Свернул на проселочную дорогу, ведущую к селу. Фары выхватили из темноты старые чинары, их ветви тянулись к небу, как скрюченные пальцы.

— Это нормально, — продолжил он, и в голосе его прозвучала горечь. — Свободная красивая женщина. В нашем мире женская красота — благо, которым хочется обладать.

— А ты? — спросила я, осмелев. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставила себя продолжать. — Ты вступился как опекун?

Он промолчал.

Всю оставшуюся дорогу — молчание. Тяжелое, густое, как мед. Я слышала каждый его вдох и выдох. Чувствовала его напряжение кожей, даже не касаясь. Запах — тот самый, от которого кружилась голова — заполнил салон, смешиваясь с ароматом нагретой кожи и чего-то древесного, терпкого.

Мы заехали во двор. Он заглушил двигатель. Тишина стала абсолютной — только цикады за окном и наше дыхание.

Мы так же молча вышли из машины. Так же молча зашли в дом.

Внутри было темно и тихо. Только половицы поскрипывали под нашими шагами, и этот скрип казался оглушительным в ночной тишине.

В гостиной у лестницы я остановилась, потому что он вдруг резко окликнул меня.

— Нет, Элиза, — голос его был низким, хриплым, почти неузнаваемым. В полумраке его глаза блестели, как угли. — Я остановил их не как опекун.

Он сделал шаг ко мне.

Один шаг. И воздух между нами стал горячим, тяжелым, как перед грозой.

— Я остановил их как мужчина, который показал всем, что это я буду с тобой танцевать…

Я нервно сглотнула. Горло пересохло, язык прилип к небу. Каждое его слово падало в тишину и оставалось висеть между нами, как разряды электричества.

Он наступал. Медленно, неумолимо, как горная лавина. Я пятилась, пока не уперлась спиной в холодную стену.

Дыхание перехватило. Я чувствовала стену за спиной — прохладную, шершавую — и его тепло спереди. Контраст был почти болезненным.

— Что это означает? — спросила я, хотя уже знала ответ. Голос дрожал, срывался на шепот.

Он остановился в миллиметре. Так близко, что я видела каждую ресницу, каждый маленький шрам на его лице, каждую трещинку на губах. От него пахло дымом, горьким чаем и еще чем-то — тем самым, от чего внутри все переворачивалось.

— Ты сама знаешь, — ответил он сипло. И развернул меня спиной к себе, вжимая в твердость... Спереди и сзади… И если твердость стены давала опору, то твердость, которую он вжимал в мое тело… Напрочь сносила голову…

Глава 20

Я замерла, не дыша.

Его руки легли на мои плечи — тяжелые, горячие. Пальцы — длинные, сильные — скользнули по рукам вниз, от плеч к локтям, от локтей к запястьям. Каждое прикосновение оставляло на коже огненный след, даже через ткань платья.

Он остановился на моей талии. Ладони легли на изгиб — точно, словно знали это место — и сжались. Не больно. Требовательно…

А потом он притянул меня к себе.

Медленно. Осторожно. Словно боялся сломать. Словно я была из стекла, и одно неверное движение могло разбить меня вдребезги.

А может и могло…

Я почувствовала его грудь своей спиной. Каждую мышцу. Каждое ребро… Сердце его билось — сильно, часто — и я чувствовала этот ритм сквозь ткань.

Он наклонился, а потом его лицо уткнулось в мои волосы.

Вдох. Долгий, глубокий, как у человека, который тонул и наконец вынырнул на поверхность.

— Ты так пахнешь... - выдохнул он.

Его голос вибрировал, и эту вибрацию я чувствовала всем телом.

— Я всю дорогу с ума сходил, Элиза… — продолжил он, и его губы коснулись моих волос, потом спустились ниже, к шее, к тому месту, где бился пульс. — Я все время схожу с ума рядом с тобой, девочка моя… Почему… Почему я не встретил тебя первым…

Его губы — сухие, горячие — провели по коже моей шеи. Не поцелуй. Просто прикосновение. Первое наше такое прикосновение… Кожа к коже… Господи… Этого было достаточно, чтобы по позвоночнику пробежала судорога, а внизу живота что-то сжалось в тугой, сладкий узел.

Я вздрогнула всем телом. Он почувствовал — и его руки на моей талии сжались сильнее, прижимая меня к нему еще плотнее.

— Отвергни меня, — прошептал он сипло в мою шею. Его дыхание было таким горячим, что я почти задыхалась. — Скажи, что я заблуждаюсь… Что... что это пламя между нами... ничего не значит...

Его голос сорвался на последних словах. В нем была боль. Настоящая, мужская, которую он не показывал никому. Которую прятал за спиной главы рода, за властью, за деньгами… Это была такая искренняя, такая настоящая боль… Я никогда такого не видела у Мусы… При всей его истеричности и драматизме…

Я не выдержала.