Иман Кальби – Брат мужа. Сожженная в его любви (страница 21)

— Открой, — сказал он. — И надень.

Голос не терпел возражений. Но в нем не было жестокости — только ожидание. Только напряжение струны, которая вот-вот лопнет.

Я взяла пакет. Пальцы дрожали так сильно, что я едва смогла развязать ленту. Бархат скользнул вниз, и на моих ладонях оказалось...

Чулки.

Черные. Шелковистые, прохладные, почти невесомые. Самые тонкие, какие я когда-либо держала в руках — сквозь них можно было видеть, как сквозь дымку. И к ним — лента. Тоже черная. Широкая, мягкая, с едва уловимым блеском.

Я подняла на него глаза.

Он смотрел на меня — и ждал.

— Надевай, — повторил он тихо. — Я хочу видеть.

Я замялась. Стыд горячей волной поднялся от груди к щекам. Здесь? При нем? Задирать платье, надевать чулки — при нем, когда он смотрит этими своими черными глазами, которые видят насквозь?

— Я... - начала я, и голос сел.

Он шагнул ко мне. Один шаг — и вот уже его дыхание смешивается с моим, жар тела проникает сквозь ткань платья.

— Элиза, — сказал он, и в голосе не было пощады. — Ты пришла. Сама. Знала, на что идешь. Не трусь теперь…

Он развернул меня за плечи — твердо, но не грубо — и замер у меня за спиной. Я чувствовала его всем телом. Грудь — в сантиметре от моей спины. Дыхание — на макушке, на шее, на плечах…

— Я помогу, — шепнул он мне в волосы.

Его пальцы скользнули по моим плечам, нашли молнию платья. Медленно, мучительно медленно повели вниз. Я слышала каждый зубчик, каждый щелчок — они отдавались где-то в позвоночнике, внизу живота, в каждой клеточке…

Платье упало к моим ногам шелестящей лужей.

Я осталась в одном белье — тонком, кружевном, почти невидимом. И встала дыбом от его взгляда. Он смотрел на меня. На изгиб спины, на линию трусиков, на то, как белье облегает бедра.

— Садись, — сказал он хрипло. — На стул. Ногу на ногу.

Я села. Ноги дрожали так сильно, что я едва смогла закинуть одну на другую. Чулки лежали на коленях — черные, прохладные, обещающие…

Он опустился передо мной на колени.

Огромный мужчина на коленях у моих ног — в этом было что-то первобытное, запретное, от чего дыхание перехватывало. Он взял чулок из моих рук — осторожно, почти благоговейно — и расправил его. Тонкий капрон струился между его пальцами, как вода.

— Дай ногу, — сказал он.

Я протянула. Пальцы ног сжались от стыда и ожидания. Он обхватил мою щиколотку. Погладил почти сошедшие шрамы от огня… Горячей ладонью, всей, пальцы сомкнулись вокруг косточки — и медленно, мучительно медленно начал натягивать чулок.

Его пальцы скользили по моей ноге — от щиколотки к икре, от икры к колену, от колена выше, выше... Шелк тянулся за ними, облегая кожу, как вторая плоть. Я чувствовала каждое его прикосновение…

Он остановился у края чулка. Там, где нежная кожа бедра встречалась с резинкой. Провел пальцем по этой границе — медленно, чувственно, едва касаясь.

— Вторая, — выдохнул он.

Я протянула другую ногу. Он повторил все — сначала щиколотка, горячая ладонь, обжигающее кольцо пальцев, потом вверх, по икре, по колену, по бедру. Я закрыла глаза, потому что смотреть на его пальцы, скользящие по моим ногам, было невыносимо. Слишком интимно. Слишком.

— Открой глаза, — приказал он.

Я открыла.

Он смотрел на меня снизу вверх. Что-то животное, голодное, неутоленное было в его взгляде. Его руки замерли на резинках чулок, большие пальцы водили по моей коже кругами — медленно, гипнотически.

— Ленту дай мне, — сказал он.

Я протянула. Он взял — и на секунду замер, рассматривая черную шелковую полосу. Потом поднес ее к лицу, вдохнул запах — и закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них горел огонь.

Он встал. Резко, одним движением. Навис надо мной — огромный, темный, неумолимый…

— Садись за пианино, Элиза, — сказал он тихо. — Будешь мне играть.

Я поднялась на дрожащих ногах. Прошла к инструменту. Села на табурет — дерево было прохладным даже через тонкую ткань белья. Пальцы легли на клавиши — белые и черные, холодные, безмолвные.

— А я буду... - он замолчал, и я услышала, как он опускается на колени — там, сзади, сбоку, где я не вижу, но чувствую всем телом. — ...дышать тобой.

Я вздрогнула, когда его ладони легли на мои бедра. С двух сторон. Горячие, тяжелые, они обожгли даже через шелк чулок. Пальцы сжались — не больно, требовательно — и развели мои ноги чуть шире.

— Играй, — приказал он из-под пианино.

Я нажала на клавиши. Первый аккорд прозвучал рвано, неуверенно — потому что я чувствовала его дыхание. На своих бедрах. На внутренней стороне ног. Там, где кожа была самой нежной, самой чувствительной.

Он дышал — глубоко, медленно, и каждый выдох обжигал меня через шелк. Кружилась голова, плыл потолок, исчезали все звуки, кроме его дыхания.

Потом я почувствовала его губы.

На правом бедре. Через капрон чулка — тончайший, почти невидимый, но он был, и губы скользили по нему, горячие, сухие, оставляя влажные следы. Он целовал — медленно, чувственно, с каким-то благоговением, — и каждый поцелуй отдавался во мне электрическим разрядом, от бедра к животу, от живота к груди, от груди к горлу, откуда вырвался сдавленный стон.

Он замер. На секунду.

— Играй, — повторил он — в голосе была усмешка. — Не останавливайся.

Я заставила пальцы двигаться. Гамма. Бессмысленная, механическая — потому что все мое существо было там, где его губы касались моих ног. Он целовал шелк — долгими, влажными поцелуями, — и ткань прилипала к коже, становясь почти невидимой, почти прозрачной.

Его язык — горячий, влажный — провел по тому месту, где капрон переходил в открытую кожу, на изгибе колена. Я вздрогнула, и пальцы сорвались в какофонию — диссонанс, фальшь, хаос.

Он не обратил внимания.

Его губы поднимались выше. К бедру. К резинке чулка. К тому месту, где заканчивался шелк и начиналась моя кожа — живая, горячая, ждущая.

Он поцеловал границу. Тонкую полоску, где капрон встречался с плотью. Губами, языком, дыханием — и это было так дико, так чувственно, так неправильно и так правильно одновременно, что я перестала дышать.

Пальцы замерли на клавишах. Тишина.

— Не смей останавливаться, — прорычал он из-под пианино.

Я заиграла снова. Что угодно — лишь бы не слышать, как я стону, лишь бы не слышать, как влажно и горячо целует он мои ноги, мои бедра, мое...

Он дошел до трусиков.

Губами. Через кружево. Легко, едва касаясь — но я почувствовала. Я выгнулась, и пальцы рухнули на клавиши, выдав аккорд, похожий на крик.

Он замер. Я чувствовала его дыхание — там, где ткань была самой тонкой, где кожа была самой чувствительной, где все мое тело превратилось в один сплошной оголенный нерв.

Глубокий, утробный женский стон сорвался с моих губ…

— Так вот какой у тебя голос, Элиза, — прошептал он. — Я его запомню.

Голос самки… Голос женщины, которая горит не от боли, а от желания…

Его руки скользнули выше — на мои бедра, сжали, разводя шире. Я подчинилась. Раскрылась. Впустила его — в пространство между ног, в пространство между нами, в пространство, где больше не было стыда, не было страха, не было ничего, кроме огня…

Он дышал на меня. Горячо. Влажно. Каждый выдох — как поцелуй. Как обещание. Как вопрос, на который я не могла ответить, потому что у меня не было слов.

Было только тело. Только желание. Только его губы в сантиметре от того места, где я хотела их чувствовать больше всего на свете.

Я ждала. Каждая клеточка тела ждала. Я бесстыдно раздвинула ноги шире — сама, без его рук, — и подалась вперед, навстречу, туда, где его дыхание обжигало меня сквозь тончайшее кружево.

— Пожалуйста, — выдохнула я. Сорвалось с губ. Непрошено. Непростительно.

Он замер.

На секунду — вечность — я не слышала даже его дыхания. Только стук своего сердца, колотящегося где-то в горле, в висках, между ног.