Иман Кальби – Брат мужа. Сожженная в его любви (страница 16)
Я закрыла глаза…
— Что делать с этим, Элиза? — Три недели молчания. Три недели отстраненности. Три недели, когда он сидел в кабинете и слушал, как я играю, но не подходил. Три недели, когда он смотрел на меня за обедом и отводил взгляд, боясь, что кто-то увидит то, что горит в его глазах.
— Скажи, — он склонился ниже, и я почувствовала его губы в миллиметре от своего плеча. Не касаясь. Почти. — Как мне не сходить с ума?
Я не могла дышать. Грудь разрывало от эмоций. Тело горело в жару, который, казалось, исходил от него и от меня одновременно, и я не знала, где чей. Внизу живота нарастало сладкое, томное напряжение, пульсировало в такт сердцу, и я сжимала бедра, чтобы не упасть, чтобы не развернуться, чтобы не сделать то, о чем потом буду жалеть.
— Ты боишься меня? — Нет, это не был страх быть отвергнутым… Нет, он не из тех, кто боится отказа. Что-то другое. Боязнь сделать больно. Боязнь быть тем, кого нужно бояться...
— Не бойся, — прошептал он, и пальцы его скользнули по моим волосам, собирая их в горсть, поднимая, чтобы снова уронить. — Я не трону. Я ни на секунду не забыл о том, чертовом статусе, в котором мы.
Он замолчал. Дышал. Стоял в миллиметре, касаясь меня только дыханием, только голосом, только своим невыносимым, пьянящим присутствием.
Я слышала, как он борется с собой. Каждый вздох давался ему с трудом. Каждая секунда, которую он проводил здесь, рядом со мной, не прикасаясь, стоила ему нечеловеческих усилий.
— Сейчас я выйду, Элиза, — голос его был низким, рваным, как у человека, который заставляет себя сделать последний, невозможный шаг. — Я все равно заставлю себя взять и выйти.
Пальцы отпустили мои волосы. Я почувствовала, как он отстранился — на миллиметр, на два. Тепло его тела стало чуть слабее. Дыхание — дальше.
Остро разочарование пронзило сердце клинком…
— Прости меня… За эту минутную слабость.
Я развернулась.
Не знаю, зачем. Не знаю, что мной двигало. Может быть, я хотела увидеть его лицо, когда он произносит эти слова. Может быть, хотела убедиться, что все это — не сон, не бред, не игра моего воспаленного воображения.
Он стоял в двух шагах, и лицо его было в тени, но я видела, как тяжело он дышит. Как сжаты кулаки. Как напряжена каждая мышца, как он буквально заставляет себя не двигаться, не шагнуть вперед, не сделать того, чего хотят его руки, его губы, его тело…
Отвел глаза, окончательно лишая нас невидимых пут…
— Я зашел сказать тебе, что субботу нужно будет показаться на большом мероприятии. Горничная принесет тебе платье, в котором ты пойдешь.
Он сделал паузу. Сглотнул. Так и не смотрел больше…
— Мы идем на свадьбу твоего бывшего мужа.
Слова повисли в воздухе между нами.
Я громко втянула воздух, всхлипывая от напряжения.
— Закрой дверь на замок, Элиза…
— В доме ведь теперь безопасно… — сипло, почти в тишину…
Он снова поднял на меня глаза и усмехнулся.
Боже, в его глазах блеснул огонь… Черный, горячий… Запретной-порочный… Низ живота скрутило.
Я вздрогнула, когда дверь за ним хлопнула…
Осталась одна в его спальне, с рассыпанными по плечам волосами, прикосновения к которым ощущались все ще почти физически… С бешено колотящимся сердцем, с телом, которое всё еще горело там, где он дышал.
Подошла к кровати. К той самой подушке, в которую он уткнулся лицом минуту назад. Легла, прижалась щекой к прохладной ткани.
Закрыла глаза.
В голове крутилось одно слово, одно имя, один человек.
Шахбан. Шахбан. Шахбан.
Я закрыла глаза и провалилась в сон, полный его рук, его губ, его шепота…
«Что мне с тобой делать, Элиза?»…
Глава 18
Красивый золотистый шелк играл переливами под солнечными лучами.
Я еще раз покрутилась у зеркала. Рази улыбнулась, протягивая мне брошь.
— На, возьми. Папа из Праги привез. Тебе подойдет платок подколоть. У нас так женщины делают, красиво...
Я в нерешительности взяла протянутое украшение. Стоит ли мне надевать украшения? Уместно ли это?
Брошь с янтарным отливом тоже играла на свету.
— He умею красиво повязывать платок. Наверное, это с кровью передается.
— Садись давай, я все сделаю...- моя маленькая подружка с энтузиазмом и сноровкой вмиг задрапировала ткань и подколола ее под горлом. И правда, изящно и красиво.
Не успела я еще немного покрытиться перед зеркалом, как дверь в комнату Рази открылась и на пороге застыл Шахбан...
Сердце моментально улетело в горло трепыхающейся голубкой.
Боже… С той сцены в комнате мы не виделись...
А сейчас он тоже стоял одетый. В костюме, со свежетриммированной бородой...
Мы пойдем на торжество вместе...
Понимание этого факта набатом било по вискам.
Что это означает? В чем смысл и логика Шахбана?
Я отгоняла все смелые мысли.... Но... разумного объяснения не находила...
Он оглядел меня с ног до головы, ничего не сказал, но от того, как он втянул воздух, по позвоночнику прокатилась волна жара.
— Готовы? — спросил он тихо.
Мы обе кивнули и пошли за ним.
Праздник проходил в банкетном зале в районном центре, куда мы в его машине с ним за рулем доехали за полчаса.
Столько машин на въезде, столько народу..
Сердце невольно забилось...
Рази суетливо вертелась на сидении, явно мечтая побыстрее выпрыгнуть и слиться с праздником.
Она в силу возраста до конца не осознавала, что происходит и как все это на меня влияет...
Мы подъехали ко входу. Шахбан быстро сказал ей выходить. А вот мне оставаться в машине.
Отъехали к парковочному месту.
Я не решалась ничего говорить. Он тоже молчал. Только, как и во время дороги, время от времени кидал на меня в зеркало заднего вида короткие многозначительные взгляды.
— Я хочу, чтобы ты понимала, Элиза, что мы идем туда во многом для тебя... Нужно поставить точку в вашей ситуации. Ты больше не его жена... И ты должна смело и прямо посмотреть в его глаза и тоже показать, что не боишься...
Шум в ушах нарастал.
— Про нас не будут шептаться? — осмелилась спросить, — я просто не знаю, опекуны водят на свадьбы своих.... Подопечных?
Он усмехнулся, отводя глаза на горный пейзаж.
— Давай оставим этот вопрос риторическим. Сплетни будут. Они уже есть... И поэтому мы тоже сюда пришли. Я не скрываю того, что ты живешь в моем доме и я о тебе забочусь. В этом нет ничего предосудительного. Тут у тебя больше нет сильной руки, некому заступиться. Не думай об этом.