Иман Кальби – Брат мужа. Сожженная в его любви (страница 15)

У меня перехватило дыхание.

— Он… просил тебя?

Ага. Сказал, что это наш с ним секрет. Но я тебе рассказываю, потому что ты хорошая.

Я не знала, что сказать. Сердце стучало где-то в горле, и я чувствовала, как щеки заливает краской.

Он просит дочь уговаривать меня играть. Он приходит в кабинет и слушает…

Я вспомнила ту ночь. Его губы на моих. Его шепот: «Что мне с тобой делать, Элиза?»…

Иногда мне казалось, что я горела… Я продолжала гореть, но теперь это был огонь другого рода… По сути два месяца… только два месяца нам осталось быть под одной крышей…

Сегодня выдался теплый день. Первый по-настоящему весенний день, когда горы кажутся не суровыми стражами, а добрыми великанами, охраняющими долину.

Разият уговорила меня выйти в сад.

— Ты все время сидишь в комнате! — возмущалась она. — Солнце, воздух, Элиза! Тебе полезно!

Я сдалась.

Мы гуляли больше двух часов. Обсуждали Бетховена и Баха, спорили о том, что сложнее — играть по нотам или на слух, и смеялись над неуклюжим котом, который пытался поймать бабочку и кубарем скатился с каменной подпорки.

Я не заметила, как начало вечереть.

— Рази, нам пора, — сказала я, глядя на розовеющее небо. — Уже поздно.

— Еще немного! — взмолилась она. — Ну пожалуйста! Завтра у меня контрольная по математике, и я не смогу гулять!

Я сдалась снова. И мы просидели в саду до тех пор, пока на небе не зажглись первые звезды.

В дом я возвращалась уставшая, но счастливая. Впервые за долгое время мне было легко. Почти.

Я поднялась на второй этаж, прошла по коридору и толкнула дверь спальни.

И замерла на пороге.

Свет в комнате не горел, но лунный свет, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, заливал все серебристым сиянием…

Шахбан стоял у моей — нет, его — кровати. Спиной ко мне. Он не слышал, как я вошла — или не хотел слышать.

Он склонился над постелью. Его лицо было утоплено в подушку, туда, где я спала каждую ночь. Туда, где мои волосы оставляли свой запах.

Он вдыхал. Медленно, глубоко, как человек, который умирает от жажды и наконец нашел воду.

У меня подкосились ноги…

Я прислонилась к косяку, боясь пошевелиться, боясь дышать. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку.

Он нюхал мою подушку.

Он нюхал место, где я спала.

Мужчина, который мог иметь любую женщину. Который, говорят, возил с собой в командировки красавиц из столицы. Который не знает отказа. Который смотрит на меня тяжелым, темным взглядом за обедом, но никогда теперь не подходит ближе, чем на шаг.

Он стоял на коленях у моей кровати и вдыхал мой запах, как одержимый.

Я должна была уйти. Должна была тихо закрыть дверь, спуститься вниз, сделать вид, что ничего не видела. Дать ему сохранить лицо. Сохранить ту стену, которую он так старательно возводил между нами последние три недели.

Но я не могла сдвинуться с места, приросла к полу. А потом он поднял тяжелый взгляд на меня…

Глава 17

В комнате не горел свет, только луна заливала все серебром, превращая его фигуру в изваяние из темного камня. Но его глаза… его глаза горели. Даже в полумраке я видела этот огонь. Дикий, голодный, неутоленный…

Он смотрел на меня, и время остановилось.

Медленно, очень медленно, он выпрямился. Развернулся ко мне всем телом

— Элиза, — выдохнул он, и мое имя в его устах прозвучало как приговор.

Я сделала шаг назад. В ушах нарастал гул. Я словно бы вязла… Вязла в болоте, вязла в странном ощущении, когда тело уже тебе не принадлежит. У меня никогда такого не было. Раньше я всегда ощущала свое тело и всю боль, что через него пропускал Муса- физическую и моральную…

Сейчас все было иначе. Внутри все кричало. Беги, пока не поздно, беги, пока он не сделал то, о чем вы оба будете жалеть. Беги, пока ты еще можешь…

Второй шаг. Пятка уперлась в косяк, и я поняла, что нахожусь в дверном проеме, на границе между коридором и его спальней. Между безопасностью и пропастью.

— Я… — голос сорвался, и я выдавила из себя что-то невнятное, какое-то беспомощное, нервное: — Мне, наверное, надо… надо перебраться в другую комнату. Да. Совсем стемнело, я не заметила, а ты здесь… Я не хотела мешать… Это ведь твоя спальня… Я…

Я тараторила, не в силах остановиться. Слова лились сами, бессмысленные, пустые, призванные заполнить тишину, которая давила на уши, на грудь, на каждую клеточку тела. И вс это время я пятилась. Спиной, нащупывая дверной проем, коридор, свободу.

Ощущение, что я увидела нечто, что не должна была увидеть, только нарастало…

— Я сейчас, я только вещи заберу… там, ванная… и…

— Стой.

Всего одно слово. Низкое, хриплое, оно разрезало воздух, и я замерла.

Лицом к двери. Спиной к нему.

Я слышала, как он дышит. Слышала, как половица скрипнула под его весом, когда он сделал первый шаг. Потом второй. Третий…

Я не оборачивалась. Не могла. Тело превратилось в натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. Каждый волосок на затылке, кажется, встал дыбом, чувствуя его приближение. Воздух стал плотным, тяжелым, наполненным жаром, который исходил от него за метр до меня.

Он остановился у меня за спиной.

Я не видела, но чувствовала каждую точку его тела. Грудная клетка, которая вздымалась слишком часто. Руки, сжатые в кулаки. Губы, которые сейчас были на уровне моей макушки.

Тишина. Такая, что звон в ушах стал невыносимым. Только его тяжелое дыхание…

А потом его рука метнулась к моему затылку.

Пальцы нащупали край платка, в который я закрутила волосы после прогулки. Одно движение — и ткань скользнула вниз, освобождая тяжелые пряди. Я вздрогнула всем телом, когда волосы рассыпались по плечам, по спине, и холодный воздух коснулся шеи, которую он оставил открытой.

Он стоял в миллиметре. Чувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань своего платья. Чувствовала его дыхание — сначала на макушке, потом ниже, на затылке, на шее. Он дышал моими волосами. Медленно, глубоко, так же, как минуту назад дышал подушкой, в которую я утыкалась лицом каждую ночь.

Он не касался меня. Нигде. Ни пальцем. Но он водил по мне — своим дыханием, своим теплом, своей близостью. Каждый выдох оставлял на моей коже невидимый, обжигающий след. И я чувствовала, как он напряжен. Как каждая мышца его тела натянута до предела, как он сдерживает себя, сжимает челюсть, сжимает кулаки, чтобы не сделать того, что хочет...

Я стояла, не дыша, не шевелясь… Внутри все горело. Не тем огнем, что в сарае. Другим. Сладким, тягучим, текущим по венам расплавленным воском. Грудь вздымалась слишком часто, губы пересохли, и я чувствовала, как под платьем набухает, наливается жаром каждая клеточка. Колени дрожали. Пальцы вцепились в ткань юбки…

— Мог бы сказать, — голос его прозвучал низко, с хрипотцой, прямо у моего уха, и по позвоночнику пробежала судорога. — Что мне плохо стало. Что голова закружилась…

Я замерла, не в силах вымолвить ни слова.

— Но она у меня, — он выдохнул, и я почувствовала, как воздух коснулся мочки уха, — она у меня эти дни кружится только от тебя.

Сердце пропустило удар.

— Думаю о тебе, Элиза, — продолжил он. От его голоса ноги стали ватными. — Все время думаю. Каждую минуту. Каждую секунду. Когда сплю. Когда ем. Когда говорю с дочерью. Когда смотрю в окно и вижу, как ты идешь по саду.

Его пальцы коснулись моих волос. Едва-едва, кончиками, как тогда, когда он трогал родимое пятно на моей спине. Но этого было достаточно, чтобы по телу прошла волна дрожи — от макушки до пяток.

— Думал, — он перебирал пряди, невесомо, неосязаемо, и от каждого движения у меня перехватывало дыхание, — думал, платок меня остановит. Что если не буду видеть их, если ты будешь ходить с покрытой головой, как велит обычай, как я сам велел… то смогу… Смогу забыть, как они выглядят…

Он замолчал. Его пальцы скользнули ниже, по волосам, замерли на кончиках, там, где они касались моей талии.

— А я… — голос его сорвался… Слабость. Мужская, запретная, опасная слабость. — Я вспоминаю снова и снова. Твои волосы. Твои глаза. Твои руки, когда ты играешь. Одного твоего взгляда достаточно, чтобы я ночь не спал…