Илзе Лиепа – Вселенная русского балета (страница 37)

Однажды она пошла с подружками в Дом пионеров на Невском проспекте и записалась в танцевальный кружок. Ходила туда недолго, но все-таки успела выйти на сцену в каком-то концерте. Педагог заметила, что девочка способная, и посоветовала маме показать ее в знаменитом хореографическом училище им А. Я. Вагановой на улице Росси. Маме было некогда, с работы ее бы не отпустили, и до улицы Росси Наташа добралась сама. Зашла в красивый подъезд, спросила, где смотрят детей. Ей объяснили, куда пройти, и она попала… в медицинский кабинет. Очень удивилась, когда ее поставили на весы, раздели, осмотрели, а потом пригласили директора школы Валентина Ивановича Шелкова. Он попросил ее поднять ногу в сторону – сначала одну, потом другую. Да пожалуйста! Она была очень хорошо сложена, данными для балета обладала превосходными. Несмотря на то что Наташе было уже тринадцать лет (а в училище поступают с десяти), на нее обратили внимание. От волнения она забыла свой домашний адрес, но телефон назвала. Лишь спустя несколько дней дирекция училища смогла разыскать ее маму. Но мама была категорически против: «Нет, что вы! Отдать девочку дрыгать ногами?» Но директор все-таки убедил ее отдать Наташу учиться, пообещав, что из нее выйдет что-нибудь стоящее. В послевоенные годы возраст не был препятствием: талантливых детей было не так много, а балетная школа нуждалась в хороших учениках.

Макарова вспоминает: «И вот меня, тринадцатилетнюю, приняли, поставив только на весы. Без экзаменов. Я была счастлива! Но с первого дня мое обучение в легендарной школе обернулось испытанием нервов, выдержки и воли». Это так, потому что девятилетнюю программу обучения надо было пройти за шесть лет. Не все получалось сразу, к тому же надо было заниматься и общеобразовательными предметами. Словом, пришлось и попотеть, и повзрослеть.

Наташа попала в класс Елены Васильевны Ширипиной. Та была очень опытным педагогом и к тому же когда-то училась у самой Вагановой, переняв у нее подходы к преподаванию. Из класса Ширипиной вышли такие балерины, как Малика Сабирова, Светлана Адырхаева, Татьяна Терехова. Они танцевали на разных сценах, но все достигли успеха в профессии. Елена Васильевна была строга, и ученицы ее немножко побаивались, хотя и уважали безмерно. К Наташе педагог была особенно придирчива. Когда у нее не получались, например, вращения по диагонали, она могла сказать: «Ну-ну, продолжай, девочка. Дойдешь до двери – открой ее и делай свои шене по коридору». А иногда, наоборот, ее впечатлял Наташин прыжок или гимнастическая растяжка, и она говорила: «Девочки, посмотрите, как у нее получается, а ведь никто ее этому не учил».

Нельзя сказать, что Наташа Макарова в школе была внимательной ученицей. Она часто ошибалась, путала правую руку и левую, когда ее просили повторить направо, она делала налево. К тому же она была замкнутой, особо ни с кем не общалась. Зато читала книги запоем – и русских авторов, и французских классиков, и Шекспира. А потом случилось потрясение: она увидела на сцене Уланову. К тому времени Уланова уже танцевала в Большом театре и приезжала в Кировский на гастроли. Это было незабываемо! Иногда Наташе доводилось видеть репетиции Наталии Дудинской, Ольги Шелест или Татьяны Вечесловой. В те годы школа и театр были нераздельны, и дети – что очень важно! – могли наблюдать, как работают состоявшиеся артисты.

В училище детям, едва они освоят азы, начинают ставить номера. Наталья Макарова впервые вышла на сцену в вальсе из балета «Спящая красавица». А ее первой сольной партией стала партия Медузы в опере «Садко». У каждого по-разному рождается настоящая любовь к профессии. У Натальи это случилось, когда начались уроки поддержки, или дуэтного танца. Ее партнерами были Юрий Соловьев и Никита Долгушин (потом они станут премьерами Кировского театра). Именно на этих «взрослых уроках» возникло ощущение настоящего серьезного танца. Макарова говорила: «В дуэте я впервые почувствовала счастье от самого танца и, наконец, поняла, что моя жизнь будет посвящена балету. И начала, наконец, работать».

На выпуске Наталья Макарова танцевала в паре с длинноногим Никитой Долгушиным, утонченным и романтическим. Они исполнили па-де-де из «Жизели». Наташу отметила и оценила знаменитый балетный критик и историк балета Вера Красовская; впоследствии она много писала о ней. Красовская сравнила Макарову с девочкой с рисунка Пикассо – такие же длинные ноги, длинные руки и необыкновенная шея.

В 1959 году Макарова выпустилась из училища и стала артисткой Кировского театра. Однако не обошлось без маленького предисловия: девушка проявила характер – вместо великолепного Кировского театра, о котором мечтали все выпускники, она пожелала уехать в далекий Новосибирск, ей казалось, что там будет хоть и труднее, но интереснее. Она написала заявление, но оно благополучно отправилось в корзину: в Кировском ее ждали.

Из воспоминаний Макаровой: «Переступив порог Кировского театра, я ничего, кроме парализующего страха, не ощущала. А приходя в класс и на репетиции, я чувствовала, как подкашиваются ноги».

Она попала в кордебалет – лебеди в «Лебедином озере» и тени в «Баядерке». А потом случился казус. В «Баядерке» она числилась в резерве «Танца с попугаями» – это тот, в котором артистки кордебалета выходят на сцену с бутафорскими птицами на плечах, и ее буквально вытолкнули на сцену без репетиции, когда нужна была замена. Переполненная волнением, она смотрела на других, пытаясь повторить движения. И вдруг ее попугай предательски повис на запястье головой вниз. В зале раздался смех… После спектакля, трясясь от страха, Макарова поднялась в кабинет художественного руководителя – Юрия Григоровича – и пообещала ему, что такого больше не повторится, «приручит» она птицу. Григорович выдержал паузу, а потом сказал, что с завтрашнего дня она начнет готовить Одетту-Одиллию. В кордебалет ее больше не ставили.

Но до выхода в «Лебедином озере» было еще далеко. Сначала Макарова исполнила «Шопениану», станцевала «Жизель» со своим одноклассником Никитой Долгушиным и уже тогда заявила о себе как о балерине, готовой открыть дверь в новую эстетику балетного спектакля. Она была другая, непохожая ни на кого – ломкая, тонкая… Вера Красовская назвала Жизель Макаровой «диковатым подростком совсем не из сельской идиллии», а скорее современной девчонкой из большого города. Во втором акте душа Жизели, танцуя, наслаждается собственной прелестью, которую не оценили в реальном мире. И Макарова на сцене действительно наслаждалась – своим легким танцем, своим собственным совершенством. Выбираясь из своей могилы, Жизель Макаровой делала свои первые шаги с нарочитой выворотностью, и уже только в этом была удивительная магия. С участием Натальи Макаровой на пленку записано много спектаклей, и стоит пересматривать эти балеты, чтобы прикоснуться к ее искусству. А что касается легкости, она будет сопутствовать ей во всем ее творчестве.

Все, что ей давали танцевать в Кировском театре, Макарова танцевала по-своему. Это не всем нравилось, с этим не хотели мириться. Но она всегда говорила: «Я могу танцевать только так и не умею по-другому. Я не могу танцевать, как все, у меня не получается. Я могу танцевать только так, как я это чувствую». Макарова была непокорной, никто не знал (даже подчас и она сама), что эта бунтарка выкинет на спектакле. К балетному спектаклю серьезно готовятся, выверяя каждый шаг, но с Макаровой на сцене происходили странные вещи: она могла упасть, могла не заметить суфлерскую будку или в порыве танца могла наступить партнеру на ногу. Однажды, когда Наташа танцевала Царь-Девицу в старом варианте «Конька-Горбунка» (очень сложный и выматывающий спектакль для неопытной балерины), перед последней вариацией она вцепилась в кулису: «Я не пойду! Вы что, смерти моей хотите?!» Ее буквально оторвали от кулисы и вытолкнули на сцену.

Ее репетиторами в театре стали Наталия Михайловна Дудинская и Татьяна Вечеслова. Дудинская была невероятно техничной балериной и, отрабатывая технику, безжалостно гоняла Макарову на репетициях. Иногда кричала: «Без остановки! Продолжай! Быстрей! Темп, Наташа, темп!» – и только когда обе были в поту, отпускала девушку из зала. А Вечеслова работала с Натальей над актерской линией, но так как Макарова на все имела свое мнение, их репетиции часто превращались в поединок.

Вскоре стало понятно, что у Макаровой проблемы с репертуаром: партии, которые ей предлагали, не приносили ей радости. Она старалась не попадать в «советские балеты», а «Бахчисарайский фонтан» в постановке Ростислава Захарова или «Ромео и Джульетта» Леонида Лавровского были для нее спектаклями, гениально станцованными Улановой. «Ну что я могу еще привнести в них?» – говорила Наташа. Она чувствовала, что хореография мэтров, Захарова и Лавровского, для нее – как платье с чужого плеча. Ей хотелось станцевать страсть, кипение жизни, нечто совершенно новое. Ей предложили участие в «Золушке» Константина Сергеева. Но она танцевала не Золушку, а Кривляку (Золушкину сестру) – комедийную, яркую, забавную. Технически партия была очень сложная, но роль получилась блистательная. Вера Красовская в рецензии на ее дебют написала: «Кривляка Макаровой, если снять с нее парик и фижмы, могла бы кататься на собственной яхте или в ожидании самолета потягивать коктейль в баре аэропорта. В кисти руки – невидимая сигарета, в глазах – нахальный прищур». Удивительно, но критик будто напророчила ее будущее.