Ильза Мэдден-Миллз – Не мой вариант (страница 42)

– Брось заморачиваться, одевайся, – приказывает Девон, вторгаясь в мои мысли.

– Зачем? – кричу я ему, когда он удаляется к себе в спальню. – Я буду кататься на лифте! Зачем одеваться?

Он разворачивается с оскаленным ртом и стиснутыми кулаками.

– Мы сейчас уедем! Встретимся через пять минут.

– Уже поздно!

– Плевать!

Я смотрю на вздымающийся у него под полотенцем член. У меня пересыхает в горле. Под тканью проступает головка в форме гриба, толстая, каменная. Неужели мне так и не доведется сжимать ее в кулаке?

Он ловит мой взгляд и накрывает ладонью… это.

– Через десять минут!

И Девон хлопает дверью.

16

Жизель

Представь, что этого небольшого столкновения не было. Так и запишем, – уговариваю я себя, пока мы идем вдвоем по тихой улице в закусочную напротив пентхауса. Нам то и дело встречаются по пути посетители модных баров. Я провожаю завистливым взглядом подвыпившие компании, жалея, что у меня нет таких друзей. Миртл по барам не ходит; но в первую очередь я скучаю по сестре.

Девон открывает для меня дверь закусочной, я протискиваюсь мимо него внутрь. Местечко симпатичное, оформлено в стиле кафе пятидесятых годов: красные кабинки, черно-белый кафель, фотографии кинозвезд старого кино на белых стенах. Многочисленные одетые кто во что посетители утоляют голод после пьяных вечеринок; возможно, нам придется долго ждать, пока освободятся места, а мне все труднее играть с Девоном в молчанку.

Я слежу периферийным зрением, как он общается в дверях с официанткой. Девон вышел из своей комнаты в джинсах и в зеленой, в тон глазам, рубашке с длинными рукавами. Поняв, что я так и простояла столбом все эти десять минут, он недоуменно спросил:

– Почему ты не одета?

Я ответила, что никуда не пойду, он стал доказывать, что голоден – а как же съеденное печенье? – и бросил мне толстовку с капюшоном. Я не стала спорить, потому что мне понравилась его напористость, надела шлепанцы и пошла.

Наверное, он хочет, чтобы мы оба остыли, но зачем ему для этого мое общество? Казалось бы, я только помешаю. Мужчины! А еще обвиняют в непостоянстве нас, женщин! Я вас умоляю! Я засовываю руки в передние карманы толстовки, нюхаю его запах, сохраненный тканью, потом отвлекаюсь на запах вафель, сливочного масла и сиропа. Вздыхаю, озираюсь.

Скорее всего, еда – правильный выбор. Нельзя заняться сексом? Попробуй поесть. Снова я вникаю в мужскую логику. Так, что ли, у всех у них принято стреножить похоть? Я представляю Девона, давящегося блинчиками.

– Чему ты улыбаешься? – спрашивает он, когда мы идем, виляя между столиков, следом за официанткой, провожающей нас к столику у задней стены.

– Так, разному. – Я сажусь в красную кабинку, Девон устраивается напротив меня. Я хватаю меню и загораживаюсь от него, он заставляет меня опустить картонку.

– В чем дело? – спрашиваю я грубо.

Он разглядывает мою толстовку, на его губах играет улыбка.

– Синди.

Я прыскаю. Такое чувство, что после нашей размолвки прошло уже много времени. Он был со мной честен, предоставил мне выбор. Что сделано, то сделано, движемся дальше.

– Сейчас она празднует где-нибудь свое спасение, пожирая других насекомых. Семейное торжество.

Я достаю телефон и показываю ему фотографию: он распростерся на моей кровати, на бицепсе красуется паук.

– С днем рождения, Жизель.

У меня перехватывает дыхание.

– Я даже не сообразила… Надо же, действительно! – День рождения наступил тогда, когда мы с ним отнесли Синди в гараж. Когда я произнесла ТЕ слова.

Я вожусь со своими волосами, растрепавшимися после нашей возни: снимаю резинку и надеваю ее на руку, массирую себе голову. Он так внимательно смотрит на меня, что мне становится неудобно, я ерзаю, поправляю очки.

Он берет мою руку, рассеянно проводит своим большим пальцем по моему.

– Жизель, это моя вина, я психанул…

– Что будете пить? – спрашивает официантка. Мы дружно поднимаем на нее глаза.

Я чувствую облегчение. Не хочу, чтобы он просил прощения, чтобы беспокоился за меня. Со мной все в порядке. Мне не на что жаловаться. Мы друзья. А с друзьями ни под каким видом нельзя прыгать в постель.

Я заказываю колу, Девон воду.

Даже в бейсболке и в толстовке, закрывающей руки, он узнаваем.

– Смотрите-ка, Девон Уолш!

Официантка скользит глазами по его длинным волосам, выбивающимся из-под бейсболки, ее голос становится игривым, она уже вся вибрирует. Девушка примерно моя ровесница, на ней короткая красная юбка, черная майка, волосы собраны в хвост. Хорошенькая.

Она без малейшего стеснения подсаживается к нему. Он раздраженно смотрит на меня, пожимает плечами, расписывается на салфетке. Она настаивает на фотографии, я сочувственно морщусь, когда официантка, игнорируя его старания отстраниться, чуть ли не кладет голову ему на плечо для снимка. В отличие от Джека, ненавидящего внимание к своей персоне, Девон старается не грубить поклонникам. За годы, проведенные у всех на виду, это превратилось у него в подобие искусства. Он берет ее за локоть и вынуждает встать, прося при этом с деланой улыбкой никому про него не говорить и обещая за это хорошие чаевые.

Она удаляется, пританцовывая, с блаженной улыбкой.

– Обошлось по крайней мере без поцелуя в шею, – говорю я.

– С одними справляться проще, с другими труднее.

– Ммм… – Я возвращаюсь к меню. – Я съем все, что здесь перечислено, если это поможет не догонять милую официантку и не выцарапывать ей глаза.

– Ревнуешь?

– Ты – суперзвезда, – уклончиво отвечаю я, радуясь, что удалось не крикнуть «черт, да!».

– А ты – ученая, вдобавок пишущая книгу. Подумаешь! – Он со смехом бросает мне салфетку. Все опять хорошо, как раньше.

Проходит несколько минут, и мы оба уже пожираем курицу и вафли. Насытившись, он отодвигает свою тарелку. За едой мы болтали не переставая: он – о своем отце и о своем детстве, о том, как в первом летнем лагере он и Джек стали лучшими друзьями.

– Какой был лучший в твоей жизни подарок на день рождения? – спрашивает он меня.

– Ты сочтешь это глупым.

– Не сочту.

Я вытираю рот, отодвигаю в сторону тарелку и наклоняюсь над столом, водрузив подбородок на кулаки и поправив на носу очки.

– Что такое? – спрашиваю я, видя на его лице странное выражение.

Он тихо смеется.

– Ты. Когда ты сильно задумываешься, у тебя вот здесь появляется морщинка… – Он прикасается пальцем к моему лбу.

Я улыбаюсь. Какой наблюдательный!

– Самый лучший подарок мне подарили на пятнадцать лет, еще до всей этой истории с проклятием…

– Которой на самом деле не было.

Я отмахиваюсь.

– Перестань меня перебивать.

Он усмехается.

– В общем, я запоем читала, проглотила практически всю школьную библиотеку и приставала к матери, чтобы она добыла мне новые книги. Тогда тетя Клара сунула мне пикантные книжонки из публичной библиотеки. Она проверила их на отсутствие секса, но некоторые все-таки были рискованными. – Я со смехом вспоминаю, как Клара дала мне книгу про «легко целующихся арлекинов». И вот мама подарила мне на пятнадцатилетие пачку писем моего отца к ней. – Я тихо вздыхаю. – Он получил во время службы в армии диплом врача и служил за границей, они не виделись девять месяцев. Каждый день он писал ей по красивому письму, раскрывая на бумаге свое сердце. Меня очень взволновали эти письма. – Во мне и сейчас клокочут чувства, но я стараюсь не выдавать свое волнение. – Я узнала, как они познакомились – у костра в Хелллоуин; он сразу в нее влюбился. Прочла про их размолвки из-за ее встреч с другими молодыми людьми в его отсутствие, про его уныние, про то, как она призналась, что не может без него жить. – Я смеюсь. – Мать дала мне не все письма: сексуальные она утаила. Она это отрицает, но при разговорах на эту тему краснеет. Я прочла про любовь, настоящую любовь, это было так чудесно, но это завысило мои стандарты. А на следующий день отца не стало. Я свято храню эти письма. Когда я вернулась в дом за жемчугом, я их забрала. – Я внимательно смотрю на него. – Теперь твоя очередь.

– Твоя бабочка сейчас у меня в кармане.

Мне приятно это слышать.

– Правда?

Он завладевает моей рукой.