Ильяс Качовски – Заседание писателей (страница 30)

Что ей был оплачен.

Но нет же, жить я не хочу,

Мне мыслить трудно, тяжело.

Под башней Парижа я лучше покричу,

И улечу — как рядышком пакетик, чей-то, унесло

,,. (©Франсуа Вивьон)

2015 год. 23 февраля. Особняк. Вечер.

Сильный дождь бил по земле так, будто хотел смыть саму память о произошедшем.

После драки с Мета Ашесем всё произошло слишком быстро. Рано в спине болело сильно.

Он ползал к особняку сквозь грязь, сквозь дождь, сквозь кровь, стекающую по пояснице. Каждый шаг отдавался жгучей вспышкой. Силы покидали его быстрее, чем он рассчитывал.

Особняк был уже близко, но он не дошёл.

Тело больше не слушалось. Тогда он почувствовал рывок.

Кто-то схватил его за ноги.

Сначала он подумал, что это Мета. Но он мёртв... Тогда кто?!

Он попытался вывернуться, но силы не было.

Его тащили по мокрой земле. Камни впивались в спину, боль вспыхивала снова и снова.

— Кто… — попытался прошептать Франсуа.

Ответа не было.

В следующую секунду его голова резко ударилась о камень, и произошла белая вспышка.

Когда он открыл глаза, он оказался в странном комнате. Твёрдые стены, некачественная лампа. Запах металла и чего-то стерильного.

Он лежал на спине. Руки были связаны ремнём жёстко. Кожа уже начинала болеть от давления.

Он попытался пошевелиться, но ремни не дали.

Рядом на столике лежали хирургические инструменты такие как скальпель, зажимы, ножницы.

Сердце Франсуа забилось быстрее. Он повернул голову, и увидел в углу странного человека.

На нём была мешковатая одежда, словно сшитая из грубой ткани. Лицо скрывала пушистая, абсурдная маска...

Глава 10: Дуэль

1837 год. 8 февраля. Чёрная речка, под Санкт-Петербургом.

Мороз был сухим, почти звенящим. Снег скрипел под сапогами. Утро стояло бледное, без солнца, словно само небо не хотело быть свидетелем.

На заснеженном берегу стояли секунданты. Всё было формально, почти буднично. Но в воздухе висело то напряжение, которое чувствуется кожей.

С одной стороны, Александр Сергеевич Пушкин.

Лицо спокойное, но в глазах усталость. Не страх, а усталость человека, доведённого до предела.

С другой стороны, Жорж Шарль Дантес.

Выправка ровная. Взгляд холодный, но в нём проскальзывает напряжение.

Несколько секунд они молча смотрят друг на друга.

Первым заговорил Пушкин.

— Сударь, — тихо, но отчётливо. — Я надеюсь, вы понимаете, почему мы здесь.

Дантес чуть приподнял подбородок.

— Я защищаю своё имя так же, как вы своё.

Пушкин усмехнулся краем губ.

— Моё имя вы уже произнесли достаточно громко в петербургских гостиных.

Ветер прошёлся по берегу, взметнув снежную пыль.

— Я не искал этой встречи, — сказал Дантес. — Но я не мог отказаться.

— Отказ тоже поступок, — ответил Пушкин. — Иногда самый смелый.

Секундант шагнул вперёд:

— Господа, пора.

Пистолеты переданы.

Пушкин взял оружие спокойно, будто перо.

Дантес проверил курок.

— Если я останусь жив, — тихо произнёс Пушкин, — надеюсь, вы найдёте в себе мужество больше не произносить моего имени.

Дантес ответил холодно:

— Если я останусь жив, я буду жить без сожалений.

2015 год. 23 февраля. Вечер.

Сознание возвращалось к Франсуа медленно, как будто его вытаскивали из густой, вязкой темноты. Сначала пришёл плотный, каменный холод, который словно исходил от самого воздуха. Затем, боль в затылке, тупая и тяжёлая, напоминающая о столкновении с камнем под дождём. Он попытался пошевелиться и сразу понял что что-то не так.

Его тело находилось в абсолютно неподвижном положении.

Он сидел в массивном металлическом кресле с высокой спинкой. Это был не обычный стул, он был вмонтирован в бетонный пол, словно часть конструкции комнаты. Толстые болты крепили ножки к основанию. Спина Франсуа была прижата к холодной поверхности, грудь зафиксирована широким кожаным ремнём, который не позволял наклониться вперёд. Лодыжки тоже были закреплены, так что даже попытка дёрнуться отдавала глухой беспомощностью.

Комната вокруг выглядела странно стерильной и в то же время мрачной. Стены гладкие, серые, без швов и окон, будто их вылили из цельного блока бетона. Освещение шло сверху, белое, резкое, без теней, делающее пространство почти хирургическим. Воздух пах металлом и чем-то антисептическим.

Франсуа перевёл взгляд на свои руки, и дыхание сбилось.

Правая рука была крепко зафиксирована ремнями на подлокотнике. Запястье прижато, пальцы разведены, но над ними не было ничего особенного. Только жёсткая фиксация, не дающая сжать ладонь.

Левая же рука выглядела иначе.

Его пальцы были также раздвинуты и закреплены, но над каждым из них находился отдельный металлический рычаг. С этих рычагов свисали толстые, остро заточенные перья. Они напоминали писчие перья старого образца, но увеличенные и усиленные. Их наконечники блестели, как лезвия. Концы были направлены строго вниз, точно над пальцами, словно рассчитаны с ювелирной точностью.

Механизм выглядел продуманным до мельчайших деталей.

Он сглотнул и огляделся внимательнее.

Напротив него, на расстоянии нескольких метров, стояло такое же кресло. В нём находился Гордон Стрикс. Его голова была опущена на грудь, подбородок касался ключицы. Лицо выглядело измождённым. На губе рассечённая рана, по щеке тянулась тёмная засохшая полоска крови. Он ещё не пришёл в сознание.

Его руки были закреплены точно так же. Над пальцами такие же перья. Та же конструкция, те же механизмы.

— Что за?!... Где я?!... — отчаянно сказал Франсуа Вивьон. — Гордон?...