Ильяс Есенберлин – Мангыстауский фронт (страница 40)
— А что? Разве вести не вода принесла?
— Э-э-э, Сары. Горячую кашу во рту не удержишь. Весь Узек уже говорит о наших детях…
— Весь Узек? Что ж, пусть дочь сама решает. А я что? Только безумец противится счастью детей.
— Так и я о том же, — схитрил Бестибай. — В одну пиалу наши глаза глядят.
Сары отозвался с усмешкой:
— Не рано ли? Шелк портит тот, кто торопится…
Бестибай не успел ответить — вошел Халелбек, вернувшийся с буровой. Он уважительно поздоровался с Сары, и тот, явно обрадовавшись, что трудный для него разговор прервался, быстро перевел его на другое. Халелбек умывался на кухне, прислушиваясь к рассказу Сары:
— Прошлый раз ты спросил: встречался ли я с сыном Туйебая, когда тот скрылся? Скажу тебе — видел его дважды!
— Ты встречался с Ажигали?! А тогда отперся: «Не видел! Не знаю! Не слышал!» Ну, Сары… — затряс головой Бестибай.
— Язык без костей. В какую сторону ни поверни — все вертится, — сказал гость, довольный произведенным впечатлением. — Да-а-а… Было это на Бузачи. Только перекочевали, поставили юрты, легли отдыхать. Ночью услышал топот. Подумал: волк гонит испуганного жеребенка. Вышел из юрты, подскакивает джигит.
«Сары?! Ты это?»
Я голос сразу узнал: Ажигали! Зову в юрту, но он и повод не бросил.
«Нет времени объяснять, что я и где… Поможет аллах, встретимся — все расскажу. Горе у меня, Сары. Сына укусила песчаная змея. Помоги!»
Молчу. Что могу сделать? Верблюд подыхает, если его кусает песчанка…
«Сары! Сын еще жив. Ногу перетянул ремнем. Положил ребенка в молоко. Нужна хорошая лошадь. В Кайнаркудуке живет старик, лечит травами. Надо его привезти. А на этом, — Ажигали ткнул кулаком под брюхо мерина, — только кизяк возить…»
У меня был конь. Гнедой. Готовил для себя к скачкам. Пасся он как раз за юртой. Отдал гнедого. Ускакал Ажигали. Загнал скакуна, но сына спас. Потом весть подал… Писал, что до самой смерти не забудет мою помощь… Останется жив — отблагодарит. А помрет — сыну накажет…
— Где же скрывался Ажигали? ОГПУ долго его искало…
— Разве степного волка найдешь?! Сегодня — здесь, завтра у туркмен. Я и сам не знал, где он кочует…
Сары потер ладонью голову. Лицо его было бесстрастно. Словно то, о чем он говорил, происходило не с ним, а с другим человеком и в незапамятные времена. Только тогда, когда вспоминал про гнедого, сухие губы его морщились и что-то похожее на жалость звучало в голосе.
— А второй раз где виделись? — спросил Бестибай.
— В Караганде. Там меня Ажигали нашел. Переночевали с сыном. Тому уж десять лет было. Помогал мне конюшню чистить. Крепкий парень. Только молчаливый. Смотрит, слушает, а слово зря не уронит.
— Куда же они пробирались? — нетерпеливо спросил Бестибай.
— Не сказал. В Россию, наверное. Документы у них были выправлены на Ажигаленко…
— Вон оно что. Хитрый волк, — протянул Бестибай. — В Ажигаленко превратился.
«Ажигаленко… Ажигаленко… Что-то знакомое…» — Халелбек брился, стараясь припомнить, где слышал эту фамилию. Отвлекла Жансулу.
— Ужин готов. Спроси: будут с тобой есть? — и уже шепотом добавила: — Отец хочет, чтобы наш кайны женился. На дочери этого черного старика…
— На Тане? Хорошая девушка, — одобрил Халелбек. — Я бы на месте брата не раздумывал…
Фыркая, он быстро умылся, вытерся полотенцем, которое держала Жансулу.
— Вижу, и тебе она покоя не дает. Не успела в Узеке появиться эта куколка — всем голову заморочила…
— Что ты говоришь? — Халелбек налил в ладонь «Шипр», провел по лицу, словно стирая накопившуюся усталость. — И почему куколка? Симпатичная, молодая… И человек серьезный.
— А я, значит, старая? Легкомысленная? — притворно сердясь, сказала Жансулу.
— Ты у меня самая лучшая на свете! — Халелбек хотел обнять Жансулу, но она увернулась.
— Что это ты вдруг? — спросила она с сомнением и передразнила: — «Самая лучшая…» А буровая? Только про нее и слышишь, что днем, что ночью…
— Кстати напомнила: мне надо позвонить после ужина. Скважину испытывать начали…
Жансулу надулась:
— Скважина… Испытание… Совсем про меня забыл. А дети? Без тебя растут…
Слова были обычные, которые Халелбек не раз слышал от Жансулу: лишь тон, каким они были сказаны, заставил его пытливо взглянуть на нее. Но тут же разговор между отцом и гостем снова привлек его внимание.
— Больше о них не слыхал, — донесся до него рокочущий голос Сары. — Как сквозь землю провалились. И только потом, — помнишь, я говорил? — приезжал сын Петровского погостить — узнал от него, что Ажигали…
…Ажигали… Ажигаленко… Не тот ли это детина, что стоял, сунув руки в карманы, когда они парились на буровой, подводя фонтанную арматуру?! Тогда все, кто был поблизости, — строители, шоферы, вышкомонтажники — сбежались помочь. Только этот парень, раскорячив громадные ноги, обтянутые зелеными вельветовыми штанами, безразлично наблюдал, как они работают. Ни словом, ни жестом не показал, что хотел бы помочь им. Покуривал, поплевывал, глядя, как они бегают по буровой. Халелбек покосился на него, но ничего не сказал: есть совесть у человека — сам поймет; если же нет — толковать бесполезно, только время терять. Халелбек работал и вместе с тем ощущал присутствие этого парня. В том, как он вел себя, были вызов, насмешка, презрение… Дескать, вкалывайте, а я посмотрю… Парень все так же холодно наблюдал издалека, а они — усталые, грязные, злые — ворочали трубы, которые, как нарочно, не садились на отведенное им место.
Потом Халелбек в азарте забыл о нем, как и обо всем другом, кроме дела. И только когда закончили работу — вспомнил о парне, поискал его глазами. Но детины уже не было.
«Кто такой, — поинтересовался Халелбек. — Красовался тут в зеленых штанах…»
«Ажигаленко… Строитель. Как наряды закрывать — первый приходит. Требует, чтобы всем поровну. А как работать — не найдешь. Из уголовников. Вот и неохота с ним связываться…»
Из уголовников… Халелбек, конечно, знал, что существует этот мир, бесконечно далекий, непонятный и жуткий. Где? На каких мрачных чердаках, в каких глухих закоулках или грязных подворотнях гнездилась эта мразь? И вот оказывается, рядом с ним ходит парень… Оттуда, из неизвестного ему мира. Ненавидит. Презирает их работу. Кто он? Где вырос? Какая тьма вскормила его? Рассудок, сердце отказывались понимать этого получеловека. И вот оказалось — он внук Туйебая, сын Ажигали. Что ж, тьма рождает нелюдей…
Жансулу терпеливо ждала, что ответит муж на ее укоризненные слова.
— Извини, задумался. — Халелбек виновато посмотрел на жену. Глаза ее были полны слез.
— Что с тобой? — Халелбек ласково погладил ее по плечу. — Что случилось?
— Ты и разговаривать со мной разучился, — всхлипнула Жансулу.
Он не знал, что ответить. Конечно, он мало бывает дома. И с детьми видится редко. Но ведь это — Узек! Пройдет какой-нибудь год — и все устроится, наладится. Узек! Это же месторождение, о котором настоящий бурильщик мечтает всю жизнь — да не каждому выпадает разбурить его. И разве хотя бы из-за этого не стоит здесь жить, работать, не жалея себя? «Как же объяснить ей это? Какие найти слова?» Но ничего путного, как нарочно, в голову не приходило.
— Знаешь что, — наконец проговорил Халелбек, как мог нежно. — Помнишь, ты как-то хотела поехать на Черное море в отпуск? Куда-нибудь в Гагры или Сочи…
Он притянул ее к себе.
— Давай съездим. Вот только немного полегче станет — возьму отпуск. Отдохнем. Покупаемся. А?
Халелбек обнимал ее. Она чувствовала его тепло, и ей не хотелось говорить: только бы он был рядом…
Жалел и не подозревал о той бурной деятельности, которую развил отец, узнав о Тане. И тут у Бестибая были основания не говорить сыну о сватовстве. Старик помнил первую встречу с Сары и то явное недоброжелательство, если не враждебность, которые вдруг проскользнули у Жалела по отношению к будущему тестю.
«Пусть он ничего пока не знает!» — решил старик и ни намеком, ни словом не обмолвился о своих переговорах с Сары. И старухе, и особенно болтливой Жансулу строго наказал ничего не говорить Жалелу. Он вспыльчив и может испортить все дело в самом начале.
Жансулу все же не выдержала.
— Ходят слухи в Узеке, — вроде шутливо заметила она, выбрав подходящий момент. — что вы собрались жениться?
Но Жалел только рассмеялся в ответ:
— Пока не сдадим Узек промысловикам — о женитьбе и не думаю!
Жансулу поддакнула, а сама подумала: «Ох уж эти мне ученые кайны… Все о работе да о работе. Можно подумать, что сливки пьет, а губ и не забелит…»
Но Жалел и впрямь не помышлял о женитьбе. Больше того, между Таной и им был какой-то холодок, отделивший их друг от друга.
Виделись они урывками, большей частью на людях; но даже в те немногие минуты, когда оставались вдвоем, Жалел чувствовал себя несвободно. В нем как бы жило два человека. Один твердил, убеждал: «Торопись! Уйдет мгновение и никогда уже не воротится. Будешь жалеть о нем, вспоминать…» А другой, чистый и строгий, останавливал: «Взгляни на нее. Как она тиха, прекрасна, задумчива. Она вся как хрупкий сосуд. Его можно сохранить, только не прикасаясь к нему…»
Жалел отводил одурманенные глаза, и уже не Тана, а казахская девушка Катя-Ботагоз, нарисованная гениальной рукой Шевченко, сидела с ним рядом. Тот же необыкновенный взгляд. Тонкая рука, губы, хранящие тайну… Девушка как бы ожила, сошла с портрета через много-много лет и вот доверчиво смотрит на него. Так разве это возможно?! Словом, жестом, прикосновением разрушить все? Не сберечь в себе прекрасное мгновенье?