Ильяс Есенберлин – Мангыстауский фронт (страница 39)
— Ну не надо! Не надо! — тянул он ласково и певуче. — Зачем ты пила? Ведь знаешь: тебе нельзя!
— Да, да, — кивала она, всхлипывая.
— Разве так можно? Вытри слезы…
— Сейчас, сейчас, — с готовностью соглашалась дна. — Это все жара. Пройдет. Только… Моя сумка…
«Ребенок! — думал о жене Салимгирей. — Слишком спешит жить!» И тут они чем-то похожи. Не скупятся. Не откладывают на черный день, на последнюю минуту. Разве и он не был таким в ее годы? И разве, женившись на ней, не остался верен себе?
А Гульжамал уже капризно повторила:
— Где моя сумка?
Она достала платочек, пудреницу и через несколько минут стала почти прежней — молодой, красивой, довольной жизнью и внешне беспечной женщиной. Только припухшие глаза да покрасневший носик напоминали о слезах.
Вечер продолжался своим чередом. Жалел и Тана ушли в дальний угол веранды и там, словно отделившись от всех, танцевали, вернее, топтались под музыку.
— Она знала тебя раньше? — спросила Тана и слегка отдалилась от Жалела: ей нужно было видеть его глаза.
— Да.
— Я так и подумала. Помнишь то совещание, когда ты выступал с проектом? Уже тогда догадалась…
Какая-то тень — предчувствие, печаль, неуверенность — промелькнула по лицу, и она прильнула к нему, откровенно, не стесняясь, словно они были одни не только на этой ярко освещенной террасе, но и во всем мире.
— Тебя не отнимут у меня? — шептала она. — Правда ведь? Правда! Скажи!
— Нет-нет, — торопливо произнес он. — Нас теперь никто не разлучит! — И, вспомнив, что похожие слова он когда-то говорил Гульжамал, сжал плечо Таны: — Дай слово, что ты моя. Только моя!
— Да-да, — задыхаясь сказала она. — Вся! До последней капельки!
Она сказала это так убежденно, что Жалелу на мгновенье стало страшно.
— Я никогда… Слышишь, никому и никогда этого не говорила.
Что-то дрогнуло в его душе, сдвинулось. Еще студентом он как-то переходил весной речку — а уж лед разбух, потемнел, покачивался под ногами, пока он перебегал на другой берег. И было жутко, весело, отчаянно бежать по колеблющемуся льду, чувствуя, как он прогибается и волнуется.
— Люблю тебя, — сказал он и потерся щекой о ее косу, тяжело лежавшую на плече. — Люблю!
Она смотрела нежно и трогательно, повторяя:
— Говори! Говори еще!
— Люблю!
Он еле заметно шевелил губами, но она все равно угадывала это слово, всем своим существом впитывала его, как приворотное зелье. Прекрасная музыка все громче и громче звучала в ней, делая Тану еще привлекательнее, прибавляя изящества, гибкости, тонкости.
Саша быстро уловил перемену, понял, отчего она произошла, и был жестоко уязвлен. Он неприкаянно мотался от гостя к гостю. О чем-то спрашивал, встревал в чужие разговоры, пытался острить и первый громко смеялся, надеясь, что Тана все же заметит его, перекинется с ним словом или — вдруг?! — пойдет с ним танцевать. Но девушка, ничего не замечая, видела лишь одною Жалела…
Не только Саша, расстроенный невниманием Таны, заметил ее увлечение. Жансулу и Зина, перемывая косточки гостям, не обошли и Тану.
— Улести-ил! Улести-ил! — притворно сокрушалась Зина, поглядывая на Жалела и Тану. — Пропала девка! Готовься к свадьбе, Жансулу.
— А что — пара неплохая.
— Еще бы! Он — худой, она — тонкая. Дети как былинки уродятся, — смеялась Зина.
— Ничего. Лишь бы любили друг друга. Да и мне веселее будет.
— Надеешься, что у свекрови не хватит зубов двух невесток поедом есть?
— Не беспокойся! У моей зубов хватит! Приходи в гости почаще! Увидишь и почувствуешь! — насмешливо произнесла Жансулу и посмотрела на подружку, которая склонилась над столом, прикрывая хохочущий рот.
…На следующий день, рассказывая свекрови о торжестве. Жансулу как бы между делом упомянула, что кайны[45] весь вечер танцевал с одной и той же девушкой.
— Кто такая? — насторожилась свекровь.
— Весело было… Столько гостей пришло… А уж еды наготовили — стол ломился! — Жансулу нарочно, чтобы позлить свекровь, не торопилась отвечать.
— Да расскажи толком, что за девушка? — рассердилась свекровь. — Откуда взялась?
— Инженер! Из Москвы приехала после института. Одевается как куколка.
— Звать-то как?
— Жанбозова. Тана. Воду ищет. Гидрогеолог…
Свекровь пренебрежительно махнула ладонью:
— Воду ищет… А кто нашу верблюдицу доить будет? Печку топить? Золу выгребать? Воду таскать? Эти образованные не очень любят работать.
Жансулу опустила глаза: камешек был и в ее огород.
«Домработницу будешь искать — дождешься, что кайны, как и ты, согнется крючком…» А вслух смиренно произнесла:
— Девушка симпатичная. И кайны, мне кажется, понравилась.
— Мало ли что… — свекровь уже спешила с новостью к мужу.
Бестибай, услышав об увлечении сына, обрадовался, загомонил:
— Жанбозова! Вот хорошо! Род уважаемый. Девушка хорошая. Молодец, Жалел. Весь в меня: сам нашел невесту.
— Значит, это ты меня нашел? — с негодованием перебила жена. — Ну-ка вспомни, кто тебя из дырявой юрты вытащил?!
Бестибай не стал спорить, ни тем более пускаться в воспоминания — они были не в его пользу. Нажимал на хороший род.
— А-а-а, забыл, как родичи с тебя шкуру спускали! — сердилась жена.
— Давно забыл, — пел Бестибай. — Все говорят: девушка умная.
— Видно, и ты на старости лет у нашей невестки ум занимаешь, — рассердилась жена. — Та твердит: «Ученая, ученая…» И ты тоже. Нашли чему радоваться. Будет лицо мазать да наряжаться. Нам под старость нужна девушка работящая, тихая. А эта в Москве училась…
Но Бестибай не слушал.
— Пойду-ка к Сары! С таким делом тянуть не надо. Девушка на выданье — как спелое яблочко: вмиг сорвут.
Но Бестибай еще и чапан не надел, а Сары уже сам стучался в дверь. Не напрасно говорят: торопись, когда угощаешь гостя, едешь на ярмарку да выдаешь дочь замуж…
Старики сели за чай, разговаривая о том, о сем. Наконец, после десятой пиалы, Бестибай тонко заметил:
— В твоем доме, Сары, видел чудесную тростинку. А в моем есть чистое масло. Если соединить их да сказать доброе слово, вспыхнет огонь, который осветит обе наши кибитки.
Сары улыбнулся, если можно назвать улыбкой то, что он раздул широкие ноздри.
— Не знаю. Современные тростинки любят загораться и потухать сами. Без нашей помощи…
— Хочешь сказать, что мы с тобой настолько стары да немощны, что и огня в своих юртах разжечь не сумеем? — не отступал Бестибай.
Сары прикрыл глаза, задумался:
— Как ни сгибай зеленую тростинку — она все равно распрямится. Зачем же зря усердствовать?
Но Бестибая не переговоришь. Недаром столько лет водился с Басикарой.
— Слепому закрытые глаза уснуть не помогают. Разве не так, Сары?
Гость закряхтел, заерзал на месте. Бестибай подложил ему под бок еще одну подушку, и Сары, устроившись поудобнее, спросил: