Ильяс Есенберлин – Мангыстауский фронт (страница 38)
Жалел отвечал натянуто, не глядя на Салимгирея, потому что боялся встретиться взглядом с Гульжамал, которая сидела рядом. Присутствие Гульжамал волновало и вместе с тем злило Жалела. При одном звуке ее голоса все в нем замирало, и он, как ни старался, не мог освободиться от этого, досадуя на себя, на нее, на стыд и двусмысленность такого положения.
Жалел все больше и больше мрачнел, так что Зина, заметившая это, не замедлила толкнуть мужа: «Посмотри: Жалел как в воду опущенный. Что с ним? Иди потолкуй с человеком. Сидишь, словно к стулу прирос».
Юрий, готовый в этот вечер обнять весь мир, забеспокоился. Тут же налил два фужера, подошел к товарищу:
— Старик, да ты совсем не пьешь сегодня… Обижаешь, обижаешь. Ну-ка, давай примем.
Как Жалел ни отнекивался, упрямый Алексеенко не отступился, пока не влил в него оба фужера и, довольный, снова сел на свое место.
— У моего друга-казаха в пятьдесят лет родился сын, — продолжал Михаил Михайлович. — Конечно, по обычаю его надо бы назвать Елубай[43].
— Здорово! Значит, нашего новорожденного окрестим Жетписбай[44], — раздался звонкий голос Саши.
— Куда поперед батьки! — осадил его кто-то.
— Да я… — Но огромная рука Шилова опустилась ему не плечо, и Саша притих.
— Но друг мой решил иначе…
Старик как-то подобрался, расправил усы, глубоко вздохнул.
— Он назвал сына Василием. В память о Василии Петровском, с которым строили новую жизнь здесь, в пустыне. Он и погиб в песках от вражеской пули. Но память о нем — с нами. Вот и думаю я, что внука надо назвать… Жалау! В честь незабвенного моего дружка-товарища Жалау Мынбаева. Сколько с ним вместе пережито. Все было. И радости. И горе… И от смерти меня спас… Умер рано. Сгорел от туберкулеза в двадцать девятом. Тогда Жалау работал уже не на Мангышлаке — был председателем Казахского ЦИКа… Достойный и добрый человек был. Пусть память о нем живет в нашем внуке. Пусть парень растет похожим на него!
— Хорошо сказал!
— Ну, Михаил Михайлович, дай тебя расцелую!
— Поднимем бокалы за новорожденного!
— А я бы назвал Михаилом!
— Всех удивил старик!
— За деда пью!
— Я знал Жалау. Настоящий революционер. Себя не жалел…
Гости говорили, а Михаил Михайлович сидел подпершись рукой, и по лицу его пробегали тени. Оно казалось вырезанным из меди — крупное, побитое морщинами; легкие седые волосы облачком клубились надо лбом. Что виделось в эту минуту старому механику? Белые пески, по которым мчались с Жалау? Яростные стычки у колодцев? Бедные аулы, в которых они устанавливали новую, народную власть? Или вспоминалась гулкая темнота трюма, в котором пахло ржавчиной, тухлой водой, острым человеческим потом… Ночью баржу должны были вытянуть в море и затопить. Но Жалау успел, опередил врагов и спас товарищей. Голос его, полный тревоги, надежды, разгоряченный схваткой, разнесся в ночи: «Товарищи! Вы свободны! Миша! Алексеенко! Ты здесь, друг?» — до сих пор звучит в ушах.
Прожитая жизнь казалась Алексеенко такой прекрасной и такой короткой. Он смаргивал набегавшую на глаза старческую слезу, с затаенной грустью смотрел на молодые, раскрасневшиеся лица.
«Что это я? Ведь живу! Живу! И внука вот дождался», — думалось ему.
Поднялся Салимгирей. Его лицо, фигура дышали своеобразной притягательной силой и сразу властно приковывали к себе внимание.
— Друзья! Мы с Михаилом Михайловичем почти ровесники. Поэтому разрешите от имени всех, кто здесь находится по такому торжественному и радостному случаю, поблагодарить нашего хозяина, чудесной души человека, за те добрые слова, которые мы только что слышали…
Салимгирей приложил руку к сердцу, склонил ухоженную голову.
— Великий Абай говорил, что когда заспорили Сила, Разум и Сердце, кто из них важнее для человека, то никак не могли прийти к согласию и обратились тогда за помощью к Науке…
Саша с нетерпением ждал, когда кончит говорить Салимгирей. Великолепный, потрясающий тост вертелся у него на языке. Он слышал его от одного грузина — а они понимают толк в таких вещах! — и, помнится, в компании тот кавказский тост произвел на всех ошеломляющее впечатление…
— Выслушав всех троих, Наука сказала: да, Сила важна для человека. Без нее немыслима жизнь. Так же как и без Разума человек беспомощен… Но царь человеческой жизни — все-таки Сердце. Ты, Разум, велик, но одобряет твои решения Сердце. Ты, Сила, могущественна, но только Сердце может удержать тебя от недобрых дел. Вот почему царь человеческой жизни — все-таки Сердце. В нем справедливость, совесть, благодарность и милосердие. Так поднимем же бокалы за то, что Сила, Разум и Сердце так счастливо соединились в одном человеке — Михаиле Михайловиче!
Еще не успели взяться за рюмки, как Саша опередил всех. Тана, занимавшая все его воображение, вдохновляла парня и сейчас. Ему казалось, что девушка, несмотря на все его старания не проронившая за весь вечер ни слова, посматривает на него, молчаливо одобряя его красноречие. Саша простер длинную руку над столом:
— Минуточку! Присоединяюсь к замечательному тосту! Только одно маленькое добавление…
Он обвел всех круглыми, лихорадочно блестевшими глазами, но гостей различал нечетко, словно они плавали в тумане. Только одну Тану видел отчетливо: закушенную губку, которая казалась в электрическом свете почти черной; глаза, прикрытые пушистыми ресницами; узкую руку, покойно лежащую на скатерти.
«Как киноактриса!» — восхищенно успел подумать Саша и выпалил:
— Предлагаю осушить бокалы за Силу, Разум, Сердце и… за гроб!
Мгновенная тишина повисла на веранде. Все с беспокойством смотрели на парня. Явственно послышался шепот:
— Готов! Успел нализаться!
Саша и бровью не повел. А может, и не слышал, увлеченный своим торжеством.
— Да, за дубовый гроб! — повторил он ликующе. — Только пусть он будет сделан из дерева, которое я посажу через пятьдесят лет!
Он запрокинул голову и залпом выпил.
Веселье закипело дальше. Начали петь, потом завели музыку, стали танцевать. Салимгирей пригласил на танго Гульжамал, и она склонила белокурую, аккуратно причесанную головку ему на плечо.
Жалел вышел покурить. Рядом тренькала домбра. Кто-то пел: «Прекрасней мест, чем Гурьев, не видал…» Его перебили: «Что твой Гурьев… Разве сравнить с Актюбинском. Это город…» Засмеялись. Потом чиркнула спичка, осветив лица парней.
— Вот вы где? — Тана подошла к Жалелу. — Почему не танцуете?
— Не хочется. Да и не большой любитель…
— Какие люди хорошие. Так весело. И этот Саша… Вот смешной. Как он про гроб начал. Я прямо испугалась…
— Угу, — ответил Жалел, чтобы хоть что-нибудь сказать. Он жадно затянулся.
— И еще эта женщина. Жена Салимгирея. Красивая, правда?! И так смотрела на вас…
— На меня?
— Разве вы не заметили?
— А-а, все это ерунда. — Он бросил окурок, рассыпались красные искры.
— Что ерунда? — она стояла близко-близко. Слышался запах незнакомых духов.
— Так. Все-все. Кроме любви! — Он неожиданно притянул ее к себе. Поцеловал. И еще раз крепко-крепко. Даже дыхание перехватило. Тана не противилась, не делала попыток уклониться. Наоборот, приникла к нему.
— Тебе хорошо со мной?
Вместо ответа она прикоснулась губами к его губам и быстро оттолкнула Жалела.
— Пойдем потанцуем, — сказала она просто.
Жалел с Таной вышли из тьмы на веранду и зажмурились — яркий свет брызнул им в глаза. Ревел проигрыватель. Стол был разрушен. Да за ним никого, кроме Михаила Михайловича, Салимгирея и Гульжамал, не было. Все танцевали.
— Хотите вина? — спросил он Тану.
— Хочу! — отважно сказала она.
Он налил ей и себе. Чокнулись. Какая-то ранка саднила у него в душе.
— Жалел! — Он весь сжался. — Жалел! — сипло повторила Гульжамал. — Когда женщина обращается к мужчине, нужно повернуться к ней лицом… — сказала она с расстановкой.
Как бы и впрямь захваченный ее низким голосом, он медленно обернулся и сразу понял — Гульжамал пьяна. Он не любил в ней это, зная, что в такие моменты она становится крикливой и резкой.
— Хочу выпить! За твое… — голос ее сорвался. — Твое счастье! — Она то ли засмеялась, то ли всхлипнула, с вызовом посмотрев на Жалела и Тану. Словно они наверняка должны были понять, что она хотела сказать этим тостом.
Жалел беспокойно и смущенно попятился, и, если бы рядом не находилась Тана, он повернулся бы и ушел — так ему было не по себе от всей этой демонстрации Гульжамал.
Она нетвердо держала налитую рюмку, и красные капельки падали на скатерть. Но вот она решилась, залпом выпила и закашлялась. Рюмка выпала из руки.
— К счастью! К счастью! — закричали гости, обернувшиеся на звон стекла.
— К счастью? — недоуменно повторила Гульжамал, длинно и скучно оглядывая веранду и гостей, словно удивляясь, зачем она здесь. В ее растерянном взгляде хорошо читались ревность, утрата, досада, и Жалел, быть может как никогда, хорошо понимал в эту минуту то, что было у нее на сердце.
Гульжамал побледнела и вдруг, закрыв лицо руками, разрыдалась Салимгирей мгновенно очутился рядом, склонился над ней, пряча страдающие глаза, погладил по голове.