Ильяс Есенберлин – Мангыстауский фронт (страница 42)
— Я пойду вперед, а ты немного подожди, — сказала Гульжамал чужим, деловым тоном и поцеловала его в щеку, как клюнула. — Дураки мы с тобой… созданы друг для друга, а мучаемся…
Она быстро, не оглядываясь, пошла вперед. Жалел достал сигарету. Спички ломались. Наконец прикурил. Сигарета показалась кислой.
«Черт… Хоть бы курево привозили нормальное… Смалишь всякую дрянь».
Ее голос звучал в ушах: «Бросай этот Узек. Что он тебе? Ты свое сделал. Теперь на виду. Возвращайся в Алма-Ату. Защищай диссертацию. Хочешь, я поговорю с Салимгиреем? Он ценит тебя…»
«Нужен я ему… Ценит?! Тебе я нужен».
Вдруг он ясно понял, что произошло. Даже передернулся, когда вновь все представил.
…Ах, Тана, Тана! Как посмотрит ей в глаза!
Ему стало жалко себя. Сигарета потухла Он раскурил снова, нервно затянулся пару раз, бросил, втоптал каблуком.
«Тряпка! Только поманили, и готово: спекся!»
Он пошел по дороге. Все было как и полчаса назад, та же пустыня, звезды, луна, но Жалел ничего не замечал. Только подходя к своему дому и увидев налитые желтым светом окна да неровный осколок черного стекла, лежащий на земле, — остановился, соображая, что это там, внизу… Наконец догадался: лужа. Наверное, водовозка приезжала, и вода пролилась.
Он с облегчением вздохнул и уже протянул руку, что бы открыть калитку, как его окликнул Салимгирей.
— Добрый вечер, — сказал тот учтиво. И голосом хорошо воспитанного человека пояснил: — Не спится. Да и Гульжамал куда-то пошла. Решил поискать. Не встречали ее?
— Нет. — Почему-то рот был полон кислой слюны; хотелось сплюнуть, и было неловко.
«Что он делает около моего дома? Или догадывается о чем-то?»
— Какая замечательная ночь, — продолжал Салимгирей. — Знаете, даже спать обидно. Тишина. Звезды. Такой покой бывает только в пустыне. И осенью. В преддверии зимы. Поверьте мне — здесь, в Узеке, по-настоящему отдыхаешь душой.
— Да… отдыхаешь, — пробормотал Жалел, соображая, как бы избавиться от собеседника. — У нас — неплохо. Иногда даже и хорошо…
— Что вы! Не просто хорошо — замечательно! — восторженно воскликнул Салимгирей. — Неужели вы не чувствуете бездонности и красоты пространства? Ведь вся арабская любовная лирика родилась в пустыне. У номадов. Лейли и Меджнун. Джамиля и Бусейн… Послушайте только:
Жалел попытался вглядеться в лицо: шутит? издевается? Но Салимгирей поднял голову к небу и смотрел словно завороженный. Наконец он перевел взгляд на Жалела и глядел долго, наверное целую минуту, точно на что-то невиданное или странное.
— Составьте компанию, — попросил старик. — Давайте немного погуляем…
Жалел не мог отказать и поплелся по той же самой лунной дороге, по которой прошел несколько минут назад, а перед тем простучала каблучками Гульжамал. Если приглядеться, то, наверное, еще можно заметить в пыли следы ее маленьких ног.
Жалел покраснел и рад был, что сейчас ночь; она хоть и лунная, но все-таки темновато, и вряд ли Салимгирей без очков разглядит его багровое от стыда и досады на себя лицо.
— Нет, человек не понимает, что такое настоящее счастье, — философствовал Салимгирей, легко шагая рядом. — Когда-то для меня слава, положение казались самыми главными в жизни. Добьюсь их — и не будет счастливее человека… А вот сейчас, когда жизнь прожита, я думаю по-другому. Счастье в том, чтобы дать его другому человеку…
Жалел с любопытством слушал. Салимгирей будто размышлял вслух: не поучая, не спрашивая, не навязывая свое мнение.
— Вот если другой человек не оценит или не поймет, что я желаю ему добра, — тогда это подлинная беда. Я не говорю о людях, которые сознательно хотят досадить другому, причинить боль, унизить… Нет, речь не о них… Они подобны скользким червям, всю жизнь ползающим в темноте и старающимся, чтобы и другие жили, как они, в зловонной, мрачной норе.
Жалел шел как на казнь. Голос Салимгирея хлестал по нему, и вся кровь отхлынула от щек. Трудно было поверить, но человек рядом с ним — холеный, благодушный с виду старик — оказался дьявольски жестоким. Это было непостижимо, будто в тяжком кошмаре: голос Салимгирея прорезал воздух, словно удар бича, и не увернуться от него, не уйти, не убежать.
— Они могут обмануть за грош, готовы на все за подачку; не успеешь моргнуть — и они оговорят тебя, украдут жену, нашепчут другу… Да, хватит о них. Эти черви не стоят плевка… Нет, жизнь настоящего человека проходит иначе. Конечно, она не прямое шоссе, по которому можно мчаться без остановок, не железнодорожная магистраль с накатанной колеей… Человек не знает, что будет завтра. И это прекрасно. Потому что жизнь — дорога в будущее. — Салимгирей неожиданно остановился, тронул Жалела за руку: — Наверное, вы хотите спросить: зачем я говорю это вам?
Он стоял улыбающийся, румяный, воплощение благожелательности, обращенной ко всем на свете.
— Помните то совещание, на котором обсуждался ваш проект? Честно скажу — в нем немало огрехов. Но идея! Идея здоровая. Как вы понимаете, мне ничего не стоило сказать «нет!». Но я сказал «да!». Почему? Вы не задавались этим вопросом?
Жалел не ответил. Ему открывалось сейчас в жизни такое, о чем он и не подозревал.
— Прекрасно быть глупцом! — торжествующе воскликнул Салимгирей. — Прекрасно ошибаться! Прекрасно не замечать ошибок других! Все это прекрасно и человечно. Первое, чему я научился как ученый, было то, что не надо бояться выглядеть глупцом. Если бы я не постиг этой мудрости, то вряд ли стал бы ученым.
Салимгирей быстро, ловко наклонился к Жалелу, так что тот невольно отшатнулся, и обычным своим изысканным голосом продолжал:
— Когда вы поймете эту истину — вы станете не только хорошим инженером… Но позвольте вам дать один совет. Жизнь одна, и истина одна. Если хочешь познать ее — подходи к ней с чистыми намерениями. Другого пути нет. А чистые намерения — это прежде всего чистая совесть…
Они прошли еще несколько шагов и, немного не дойдя до штабеля досок, охряно светившихся в темноте, повернули обратно. Салимгирей молчал. Жалелу тоже не хотелось ни о чем говорить. Они сухо попрощались. Жалел постоял, тупо глядя в спину старика, уходящего в темноту. На мгновение ему показалось, что земля заколебалась. Ощущение было настолько реальным, что Жалел схватился за проволоку, которой был огорожен участок. Земной шар явственно поворачивался под его ногами. Со всеми своими горами, пустынями, морями, лесами — всем, что расположено на нем от века, и всем, что прилепил к нему человек, — летел в бесконечность. А он — теплый, жалкий комок плоти — стоял на самом краю, и перед ним разверзалась бездна.
«Какой глупец! Романтик безмозглый! Рассуждал о каких-то забытых людьми и богом индейцах, а о тебя тем временем вытерли ноги. Одна использовала как тряпку, а другой изысканно наплевал в глаза, да еще прочитал нотацию, словно нашкодившему школяру… Как это говорится: у бесстыжего скулы не устают. Воистину так!»
Губы у него дрожали. Рубаха была мокрая, хоть выжми.
«Если бы рядом была Тана… Ее чистота, тайна, доверчивость».
Никогда еще он не был таким беспомощным. И никто, никто в мире, кроме этой девушки с огромными, бездонными и печальными глазами верблюжонка, не был нужен ему в эту минуту. В ней сосредоточились его надежды и сущность мира.
VIII
Осень стояла в Узеке долгая и теплая. «Бабье лето» все не кончалось: днем ходили в рубахах и только вечером надевали куртки — северо-восточный ветер, задувавший после обеда, нес с собой холодок. Но настоящая стужа бродила еще где-то далеко, на севере. Там, где синеют вечные льды, полыхают полярные сияния и сквозь пургу мчатся легкие нарты, запряженные собаками…
Халелбек, слушая по радио сводку погоды, представлял те далекие места — в прошлом году случилось ему ездить в Западную Сибирь, обмениваться опытом с тамошними нефтяниками, и он, пожалуй, впервые так явственно почувствовал необъятность родной земли. Летишь над страной час, другой, третий… Вспыхивают россыпи огней — это города; проплывают ниточки — это дороги; отливают сталью кривые лезвия — это реки… Сразу за Уралом, с его домнами, градирнями, коксовыми печами, над которыми поднимается багровый дым, начинается таежная земля с ее лесами, мхами, непуганой дичью, сопками, редкими селениями. Болотистые пространства, покрытые лесами, тянулись на сотни километров. Их прорезала Обь — громадное, разветвленное дерево. И корни, и ствол, и вершина этого дерева состояли из рек, речек, речушек, ручьев, проток, а между ними, будто драгоценные камни, впаяны голубые, зеленые, желтые, коричневые и разных других цветов и оттенков тихие чистые озера. Воды было столько, что суша казалась всего лишь островком, плавающим в безбрежной водной стихии.
«Дайте хоть немного воды нам», — говорил Халелбек своим новым сибирским знакомым.
«А вы нам тепла подбросьте», — отшучивались буровики.
Шутки шутками, но Халелбек, посмотрев, в каких условиях работают на Обском Севере нефтеразведчики, проникся к ним большим уважением. Он считал, что уж лучше жариться на солнце, чем сидеть летом в болотах, съедаемым полчищами гнуса, или зимой бурить в такую стужу, что птицы падают, замерзая на лету.