Ильяс Есенберлин – Мангыстауский фронт (страница 44)
Так размышлял Халелбек, и это успокаивало, заглушая досаду: песчаная буря помешала, и жалко было, что время, которое он бы провел в делах на буровой, проходило бесполезно. Он не успел до конца осмыслить связь своей жизни с жизнью вот этого ветра, песка, земли, на которой лежал, потому что змеиное шипение бури ослабело, и мастер поднял голову. Серая поземка медленно стелилась по земле, а впереди и уже далеко крутились высокие мрачные столбы, свитые из песка, — буря скатывалась в сторону Каспия.
Халелбек поднялся, вытряхнул из одежды песок, и, когда поднимал куртку, что-то ударило его. Ключ! Гаечный ключ, который он сунул в карман куртки еще в мастерской и забыл вынуть. Он обрадовался этой мелочи: не потерял по дороге — и подумал, что ключ надо вернуть…
Он шел по дороге сквозь сумрачный ветер. Стало светлее, и уже видно было в воздухе, как висели белые пылинки. Он шел сквозь них, словно в метель, прикрываясь рукой, потому что пыль забивала нос, глаза, лезла во все поры. Дорога была чистой, гладкой. Она звенела под сапогами — так яростный ветер подмел ее. Даже одинокие былинки были сжаты под корень словно серпом.
Когда Халелбек поравнялся с камнями, грудой возвышавшимися в стороне от дороги, из-за них вдруг показался рослый человек в голубой рубахе и вельветовых штанах. Халелбек сразу узнал его.
«Ажигаленко! Наверное, тоже пережидал бурю», — подумал Халелбек, и тут же слабый полустон-полукрик донесся до него. Кто-то плакал рядом, вернее, даже не плакал, а тонко, протяжно подвывал.
Халелбек поглядел на Ажигаленко, но тот спокойно шел по дороге в Узек. Жалостный вой все плыл в воздухе, и когда мастер подошел к камням, то увидел девушку в разорванном, скомканном у шеи цветастом платье. Она лежала на земле, судорожно царапая глину, так что побелели костяшки пальцев. Халелбек склонился над ней: это была Тана.
Он не совсем понял еще, какая связь между истерзанной, извивающейся на земле девушкой и Ажигаленко, как ни в чем не бывало идущим по дороге, но предчувствие чего-то страшного будто толкнуло его, и он крикнул:
— Эй, парень! Погоди-ка…
Ажигаленко нехотя обернулся, задержал взгляд на Халелбеке, словно на каком-то забавном жуке, и процедил:
— Чего орешь, мужик! Сгинь, сука…
Ажигаленко выплюнул слова привычно, ожидая, как часто бывало в колонии, что человек, услышав это, засуетится, залебезит и вмиг пропадет, забьется в щель — лишь бы его не достал кулак. Но человек в брезентовой рабочей куртке не испугался, не заюлил, а упрямо шел на него, и Ажигаленко ткнул его в грудь, чтобы остановить. Ударил несильно, но резко и, главное, неожиданно.
Халелбек, потеряв равновесие, упал на спину, стукнувшись затылком о землю.
— Куда лезешь, падла, — услышал он над собой хриплый голос, и громадная нога в грубом ботинке саданула ему под ребро, — Учишь вас, учишь, — приговаривал Ажигаленко, снова занося ногу для удара, — а вы, гниды…
Но не успел докончить: Халелбек рванул ногу на себя, и парень грохнулся навзничь. Он моментально вскочил, кинулся к Халелбеку.
— Что? Жить надоело?
— Гад! Что ты сделал с девушкой…
Со стороны они напоминали сейчас двух разъяренных топтавшихся верблюдов, выбирающих момент, чтобы начать схватку. Секунду или две они прыгали друг перед другом. Ажигаленко был моложе и быстрее. Он сделал вид, что хочет ударить Халелбека в лицо, и, когда тот поднял руку, чтобы защититься, получил страшный удар в живот, согнувший его пополам. И сразу же на затылок обрушился кулак Ажигаленко.
Только в кино драки длятся минутами и противники долго носятся друг за другом на глазах замирающих от страха зрителей. В действительности же решающий удар наносится едва ли не с первой или второй попытки.
Если бы Халелбек испугался, если бы его тело не было закалено годами тяжелой работы и если бы он вдруг не понял, что Ажигаленко может сейчас убить его, то, наверное, получил бы такой роковой удар.
«Ты же прошел фронт», — мелькнула мысль, и, хотя в голове словно застрял колючий кустарник, а земля плыла перед глазами, Халелбек уже нашарил в кармане куртки гаечный ключ. Холодное бешенство овладело им, и он, как сжатая пружина, распрямился навстречу Ажигаленко, двинул его ключом. Парень медленно опустился. Его лицо залилось кровью.
— Не убивайте! — донесся до Халелбека умоляющий голос. — Не марайте рук!
Тана стояла рядом, слезы текли по распухшему, похожему на маску лицу.
— Не убивайте! Не убивайте! — шевелились запекшиеся губы. — Он не стоит смерти. Свинья!
Халелбек покачал головой:
— Не собираюсь! Пусть сам ответит за все… Тварь!
Он накинул куртку на дрожащую девушку, взял ее под руку и повел в поселок. Кошмар этих нескольких минут, только что им пережитых, не отпускал Халелбека. Страшная теснота мыслей обступила его.
— Как вы здесь очутились? — спросил он наконец.
— Возвращалась с буровой, а он подкараулил меня…
Тана тряслась, словно шла босиком по снегу.
— Какой мерзавец!
Он представил на миг, что такое же мускулистое, тупое животное напало на Жансулу, и злоба, ярость, гнев снова ослепили. Если бы не Тана, уцепившаяся за него, он вернулся и прибил бы этого парня. Но девушка, словно угадавшая его мысли, держалась за него обеими руками, не отпуская Халелбека от себя ни на шаг.
— Агатай! Не рассказывайте никому! Прошу вас! — твердила Тана, захлебываясь от рыданий. — Прошу вас! Именем матери заклинаю — не говорите никому! Я не переживу…
Халелбек выдавил из себя:
— Что же… И такая мразь будет ходить по земле… Без наказания… Нет!
Тана остановилась. Руки ее повисли как плети.
— Лучше убейте меня! Сами — убейте! Убейте! — она забилась в истерике.
Халелбек отвел глаза. Голос у него прерывался:
— Хорошо, хорошо… Не скажу. Слышите? Не скажу! — Он взял ее за плечи — они были худенькие, словно бесплотные, легонько тряхнул: — Ну, успокойтесь! Не надо! Прошу…
Достал платок, попытался вытереть ей слезы, но они все бежали и бежали по ее лицу.
Страшный день и еще более страшную ночь пережила Тана. Отец сидел у кровати и, не отрывая сверлящего взгляда, повторял:
— Скажи мне: кто это сделал? Жалел? Только скажи! Он?!
Полуживая, то в дремоте и беспамятстве, то внезапно приходя в себя, она вновь и вновь переживала случившееся. Снова и снова возвращался кошмар. Слышался треск раздираемого платья, запах чеснока и водки застывал в ее ноздрях, клейкие губы впивались в шею… Все это неотвязно точило разгоряченный мозг, а слова отца, доносившиеся словно сквозь туман, падали как камни.
— Кто эта свинья? Скажи! Слышишь? Я должен знать — кто!
Но, прорываясь сквозь весь этот бред, скорбно смотрели на нее глаза Жалела; прохладные пальцы касались щеки, и тогда электрическая лампочка над кроватью дробилась, дробилась и пропадала.
Мутноватым утром Тана открыла глаза. Постаревший за одну ночь отец все так же смотрел на нее и, увидев, что она проснулась, разлепил губы:
— Кто? Скажи мне, дочка!
Тана протянула руку, коснулась широкого запястья.
— Обещай мне, что ты ничего ему не сделаешь?
— Клянусь!
Тана вытерла ребром ладони скользкий лоб.
— Ажигаленко.
Сары стал белее снега.
— Он? У-у-в… — затряс головой, словно пытаясь что-то сбросить с себя, освободиться от какой-то тяжелой ноши.
Тана села на кровати. Каменно сказала:
— Завтра я уеду.
Глаза Сары уставились на нее.
— Куда?
— В Форт. Шетпе. Гурьев. Куда угодно.
Она оглядела комнату, словно уже прощалась с ней навсегда. Стол. Шкаф. Полка с книгами… Раскрытый томик Абая и отчеркнутые строки, поразившие ее своей безысходностью и тоской:
«Сердце, полно тебе колотиться, от насмешек людских не уйдешь. Разве ты не смогло убедиться, что везде лицемерье и ложь? Горевал сиротливый ягненок, успокоился, щиплет траву. Только сердце — тревожный ребенок — не утихнет, покамест живу…»
Что бы ни было — книги оставались с ней. Так же как отец, как серенькое осеннее небо за окном.
Она оделась, с застывшим сердцем вышла на улицу, добрела до конторы экспедиции и, не спрашивая разрешения, вошла в кабинет Тлепова. Он обрадовался ее появлению.
— Уже выздоровели?! Ну и прекрасно… Тут гидрогеологи без вас скучают. Говорят, работа никак не идет, — попытался он пошутить, видя ее нахмуренное, бледное лицо.
— Я завтра уезжаю из Узека, — твердо сказала Тана. — Вот заявление. Подпишите!
— Да вы что? Разыгрываете меня?