Ильяс Есенберлин – Мангыстауский фронт (страница 21)

Нежность, любовь, смирение были в его густом голосе. Жалел невольно поразился перемене. Немало повидавший в жизни старик сидел перед ним. Жизнь прошла, а он все не может забыть какого-то бая, его сына — белогвардейского офицера… Недаром батыра называют в народе «журекти» — джигит, у которого доброе сердце. Трусливого же — «журексиз» — человек без сердца… Кто же он, этот старик, что несет в себе память о прошлом как незаживающие язвы? Бессердечие не уходит, не исчезает бесследно. До конца дней оно рвет душу…

Сары поднялся:

— Пора. Дочка ждет.

Нахлобучил новую зеленую шляпу. Нечеловеческой — звериной походкой, развалисто двинулся к двери. У порога приложил широкую руку к сердцу:

— Жду теперь вас в гости. — Сверкнул исподлобья угольный глаз. — Посмотрите на мою умницу Танакоз!

— Придем обязательно, — пообещал Бестибай. — Соседи. Как без них проживешь? Хоть и твердит Басикара: сосед хорош, когда забор хороший. Но…

— Что? Жив этот баламут? — вскинулся Сары. — Сколько от него терпел…

— Зачем так говоришь? — укорил Бестибай. — Добрый человек. Если бы не он… — Вспомнилась больница. Режущий яркий свет. Безнадежность. Пожилой врач в тугом халате разговаривает о погоде, выдавливая из себя малопонятные слова. Басикара! Дорогой мой друг! Да поможет аллах тебе выздороветь, как ты помог мне…

— Баламут! — повторил Сары, как отрезал. Бестибай промолчал: невежливо заводить на пороге спор с гостем. Поводя широкими, еще прямыми плечами, Сары шагнул в ночь. Отец за ним. Проводить.

Жалел походил по комнате. «Танакоз, Танакоз…»[32] Так называл ее этот старик. Из зыбкого тумана проступала девушка. В руках светильник. Она прикрывает его тонкой ладонью. От ветра, дыхания, недоброго взгляда… Поодаль — могильный камень — кулыптас. Пришла поклониться. Отцу, матери, брату…

Вспомнил! Танакоз! Она же как две капли воды похожа на ту девушку со светильником — Катю-Ботагоз[33], нарисованную Тарасом Шевченко. Глаза! Овал лица. Руки. Но главное, конечно, глаза. Чистые, огромные, печальные…

Он кинулся в угол, где грудой свалены книги. Выхватил одну, другую. Альбома с рисунками, которые Шевченко сделал во время мангышлакской ссылки, не было. Что ищу? Вчерашний день? Альбом — подарок Гульжамал с нежной надписью: «Вспоминай любовь и Мангышлак!» — конечно, не взял с собой. Как и другие ее подарки…

Все равно — сомнений нет: сходство необычайное. Он хорошо запомнил рисунок, потому и мучился: где видел девушку? Тонкий стебелек, живой росточек связывает нас со всеми людьми… Прошедшими, сегодняшними, будущими. Они живут в нас, как тепло материнской руки, прикасавшейся к тебе давным-давно, в детстве.

Этот Сары. Его дочь — Танакоз, словно сошедшая с рисунка великого украинца.

Или Петровский, о котором рассказывал отец… Они в тебе и с тобой, пока ты жив. А потом тепло передастся твоим детям, внукам… И дальше, дальше, пока человек имеет право называться человеком, сохраняя в себе тепло и кровь, переданную матерью.

Но как же тогда зло? Пьяный амбал, налетевший на беззащитную девушку? Или Сары, бывший в молодости байским прислужником? Откуда в них родилась ненависть? Или у них не было матери? Или им подменили сердца, вставив ледышку вместо живого, трепетного комка плоти?

— Один? За дастарханом? — вывел его из задумчивости голос брата. — А где коке?

— Ой, Халелбек! Как хорошо, что ты приехал, — обрадовался Жалел. — Садись. Сейчас чай сделаю… Отец вернется. Пошел проводить гостя. Сары у нас был. Слышал о таком?

— Сары?! Не может быть…

— Точно, он. Вернулся в Узек. С дочерью. Она — гидрогеолог.

— Сары! Надо же… Помню, помню… Папаха как казан. Руками подковы гнул. Ну и камчой махал. Правый, виноватый. Как Туйебай скажет, так и будет. Чей хлеб жуешь, того и песни поешь…

— Так и подумал. — Красные пятна пошли по лицу Жалела. — Кажется мягким, как старая рукавица. Но представляю, что его камча гуляла по отцовской спине…

— Ой, Жалел, — перебил брат, — прошлое само похоронит своих мертвецов. Спросил бы лучше, как дела на буровой.

— Есть новости?

— В бурении без них не обойдешься, — уклончиво сказал Халелбек. Отломил кусок лепешки, стал жевать, не дожидаясь чая. — Есть охота… Прямо терпения нет…

— Халелбек! Я серьезно…

Крупно вылепленные губы брата растянулись в улыбку.

— Давно таким серьезным стал?

— Ну не томи…

— Ладно. Серьезному человеку даю деловую информацию: через вахту, самое большее через две — дойдем до нефти.

— Нефтяной пласт задышал?

— Еще как! Песок прямо пенится в глине. И гул слышно. Газ! Раствор дважды утяжеляли. Уехал — а сердце неспокойно. Сейчас снова поеду. Ненадолго я… Хотел…

Жалел не слушал:

— Все верно! Сходится!

— Что сходится? — переспросил Халелбек.

— Мои расчеты.

— Твои? Но скважину ставил Салимгирей?

— По его схеме месторождение и за десять лет не освоишь…

— Да, если что-нибудь понимаю, — заметил Халелбек, — месторождение мощное. Надо только с умом…

— Вот и говорю: по старому методу толку не будет.

Брат спокойно произнес:

— Зачем по старому? Действуй по новому…

— Легко сказать. А Салимгирей? Знаешь, какой у него авторитет?

— Ты так считаешь? Авторитет важнее дела? Первый раз от тебя слышу.

— Не так меня понял… Во-первых, учился у него. Во-вторых… — Жалел смешался. — Во-вторых… В министерстве… Есть такой Ерден Малкожин…

Луч понимания мелькнул в глазах брата.

— Не крути. Кто соль ел — воду пьет. — Он подошел к Жалелу, положил руку на плечо. — Есть верный способ. Если сомневаешься, спроси: на фронте как бы поступил?

Губы Жалела дрогнули. Он как-то скрипнул горлом:

— Давно кончилась война… Какой фронт?

— Нет. Жизнь одна, и решение всегда одно. Чет или нечет. Орел — решка. Кто путается посредине… Ну, сам знаешь…

Жалел напряженно слушал. Брат снял тяжелую руку с его плеча.

— Делай, как считаешь нужным. Просто сказал тебе, что думаю.

— Понимаю.

— Теперь вот что… Не вырваться мне в Майкудук. Съезди ты. Мать привезешь. Ребят и Жансулу захватишь. Поди, уж волнуется: отпуск у нее кончается…

Жалел затоптался на месте. Самоварный румянец полз от шеи к подбородку, на щеки…

Ни словом, ни намеком не упрекнул брат: неделю собираюсь в Майкудук — и все не могу выкроить время.

— Халеке, не беспокойся. Сделаю! Прямо завтра!

Брат повел кустистыми, как у отца, бровями:

— Мать-то обрадуется. Снова все вместе будем.

Но и на следующий день Жалелу не удалось съездить в Майкудук. Утром на скважине Халелбека ударила нефть, он поехал на буровую, пробыл там до обеда, наблюдая за поведением пласта. В полдень над Узеком пролетел и сел за поселком «Ан-2». Приехала специальная комиссия во главе с Салимгиреем, которая должна была на месте уточнить окончательную схему бурения Узека.

Комиссию встречал Жандос. Жалел ждал гостей в конторе, маялся с час, не зная, куда себя деть. Наконец Тлепов позвонил.

— Мы на буровых! Заседание будет ночью! — кричал Жандос в трубку, но искаженный расстоянием и помехами голос слышался как сквозь вату. — Ты подготовься. Понял? Говорю: Под-го-товь-ся! Ну? Есть время. Время, говорю, есть… Для чего? Фу, черт… Не слышно. Вкатим комиссии. Понял?.. Погоди… Забыл… Тебе привет… От кого? Секретарша Салимгирея передала…

Жалел подержал гудящую трубку. Осторожно, как стеклянную, положил на рычаг. Значит, и Гульжамал прилетела. Ее только не хватало… Задача. Надо садиться за расчеты, посмотреть еще раз…

Любое нефтяное или газовое месторождение осваивается с помощью многочисленных скважин по определенному плану — сетке разбуривания. Шаг сетки — то есть на каком расстоянии друг от друга бурятся скважины — один из главных вопросов. Его решение зависит от многого: хорошо или плохо пласт отдает нефть; режима работы залежи — подпирает ли ее с боков вода, газ, растворенный в нефти; есть ли газовая шапка в куполе месторождения… Таких режимов в нефтяной геологии насчитывается пять, причем нередко они действуют одновременно. Все это, как и другие факторы — свойства пласта, глубина и стоимость скважин, возможность поддержания в залежи искусственного давления, — учитывается при составлении проекта.

Конечно, чем больше пробурить скважин, тем быстрее и больше можно выкачать нефти из пласта. Но бурение обходится дорого даже в обжитых районах, составляя примерно половину стоимости всех работ. Что же тогда говорить об Узеке? Сотни километров до Форта, где, кроме небольшого заводика да слабеньких авторемонтных мастерских, нет промышленности. Любую деталь надо везти из Гурьева или из-за моря — Баку, Махачкалы, Астрахани…