Ильяс Есенберлин – Мангыстауский фронт (страница 20)
— Ой, что вы! — Тана махнула ладошкой. — Так рада, что все кончилось. Зачеты, экзамены, дипломная работа… Со школой ведь получается пятнадцать лет! Учишься, учишься, учишься… Хочется уже работать.
Она сказала это так непосредственно, искренне, так чисто смотрели ее глаза, что Жалел залюбовался: «Удивительное существо… После этого пьяного дурака… Как из другого мира…»
— Почему вы смеетесь? Я — серьезно! Хочу работать! — Тана покачала головой.
— Верю, верю, — успокоил Жалел. — Чего-чего, а работы у нас хватает. Встаем — думаем о работе. Ложимся — тоже работа из головы нейдет… — И без перехода добавил: — С водой совсем худо…
— Жаркий год. Когда ехала к вам — заметила: в высохших лужах отпечатки ледяных иголок. Значит, дождей не было ни весной, ни позже.
— Да, месяцев пять… Что же мы стоим в коридоре? Пойдемте ко мне в кабинет…
Тана отказалась:
— Будем считать, что я представилась руководству. А также местным любителям зеленого змия, — добавила она.
— Так вам же надо устроиться, — спохватился Жалел. — Сейчас отыщем коменданта и…
— Пожалуйста, не беспокойтесь. Уже нашла… И ключ от комнаты получила…
— Ключ? — повторил Жалел. — Откуда? Ни одного готового дома пока нет.
Она поправила прядь волос.
— Мы же геологи. Потолок есть. Стены — тоже.
— Послушайте! — радостно спросил он. — А на практике я вас не мог встретить? У нас. На Мангышлаке?
— Никогда здесь не была. Ну, честное слово, — приложила ладонь к груди. Глаза смотрели чисто, доверчиво, открыто.
«Бывают же такие… — он не мог подобрать слово. — Очи. Да! Очи! Фантастика какая-то. Словно в душу заглядывают».
— Разрешите вас проводить тогда… До дома.
— Ни в коем случае! — Тана шагнула назад. — Приехала работать. И никого — никого! — бояться не собираюсь. До свиданья.
Лицо Жалела стало бурым.
— Извините. Не навязываюсь. Всего хорошего.
Тана легко, свободно шла пыльной улицей, помахивая портфельчиком, будто спешила на лекцию. Над палатками трещали алые флажки. Удары мяча доносились с волейбольной площадки. Сухой ветер лениво завивал за поселком песок. Тренькала домбра. А дальше, там, где столбы зноя над червонной, горящей от заката землей, — черные переплетения буровых. Они властно шагали навстречу солнцу, сливаясь с землей в одно неразделимое целое.
Жалел вернулся к себе. Снова засел за расчеты. Работа шла удивительно споро… Над чем он мучился все эти дни? Оказывается, проще пареной репы… Жалел представил перекрученные, сжатые давлением нефтяные пласты. «Они проходят так… Так… И вот так… Получается слоеный пирог. Начинка из нефти и газа. А не соляные купола, как на Эмбе. Значит?» Жалел принялся набрасывать сетку разбуривания.
…Если скважины, которые ведут Аширов, Халелбек и Шилов, еще раз подтвердят его выводы, то… Жалелу стало жарко. Бросил карандаш. Откинулся на спинку стула. «Выходит, Салимгирей ошибается?!»
Пятно на стене превращалось в профиль Гульжамал. Капризные губы. Нижняя, как у девочки, чуть оттопырена. Глаз насмешливо косит.
«…Салимгирей… И ошибается…»
Он потер виски. Вытер тылом ладони скользкий лоб.
Они все танцевали от печки. От Эмбы. От известного. Так проще. Он понимал их. Но здесь, в Узеке, масштабы, условия абсолютно другие. Что подходило для куполов, не годится для его пирога… Еще день-два, и Халелбек вскроет пласт. Тогда… Или не вскроет… И что? Ничего. Значит, напортачил он, а не Салимгирей со своей группой.
Откинутая назад голова. Косы… И глаза верблюжонка. Где он мог видеть эту Тану? Или путает что-то…
Какая-то жилка сжалась над бровью. «Что же в ее взгляде? Печаль? Растерянность? Не разберешь. Но точно: видел эту девушку! Только надо вспомнить где…»
Постучал костяшками пальцев по столу. Бесцельно переложил бумаги — материалы для будущей книги о Мангышлаке. Бросилась в глаза выписка: «Природа не действует бесцельно…» «Чье же это? Кажется, Карелина. Да-а-а… Вот удивительный человек. Первый исследователь полуострова. И кто бы мог подумать, что блестящий петербургский офицер жизнь положит на изучение пустынного края. А все началось с эпиграммы на Аракчеева. С фельдъегерем, зимой, в одном сюртучке, выслан в Оренбург. «Природа не действует бесцельно!» Может, и себя имел в виду, когда писал эти строки? Если бы не опала, что ждало бы Карелина? Фрунт, маневры или, если бы улыбнулась фортуна, царские чертоги?.. А так — в Азиатской части России появился ученый. И остался в памяти потомков…»
Он опять взялся за схему. «Складка в Узеке асимметричная… Южное крыло более крутое. Это надо иметь в виду. И тогда… Если она тянется южнее, то… Конечно! Карамандыбас, Тенге тоже перспективны. Туда надо потом идти».
Ровно, слабо горела лампочка в самодельном — из проволочной корзины для бумаг — абажуре. Жиденький свет плыл по расчетам. Верблюжьи горбы кривых… Восьмерка как бесконечность. Хвосты нулей…
Жалел потянулся. «Теперь ждать, ждать… Халелбек пробурит свою скважину, и хлынет черная, словно ночь, жидкость. Никто толком и не знает, как она образовалась. Даже что такое нефть? Минерал? Минералоид? Минеральное вещество? Если бы не нефть — мир был бы иным. И разве обязательно все знать? Что такое нефть? Или любовь? Разве мы понимаем, что такое электричество?..» Он рассмеялся. Стопкой сложил расчеты. Открыл сейф. Сунул бумаги. Щелкнул замок. «Вот и все! Какой же сегодня день? Надо запомнить. 17 августа. Вторник». Потянулся. Пора домой…
Отец не спал — принимал засидевшегося гостя. На торе — почетном месте — возвышался незнакомый аксакал с густой, когда-то черной, а сейчас почти сплошь седой морозной бородой.
Жалел поздоровался. Бестибай, представляя гостя, сказал:
— Сары из рода Жанбоз. Я тебе говорил… В Караганде встречались. Теперь вот вернулся. Домой…
Жалел пытался припомнить… «Сары? Караганда? Жанбоз… Жанбоз… Конечно. Это отец Таны! Вот оно что. Только почему он записал ее не на свое имя?» Вгляделся в гостя. «Если есть сходство, то небольшое. Какая же примета? Кажется, если дочь не похожа на отца — к несчастью… Ерунда лезет в голову. Совсем очумел от структур».
Отец и гость продолжали прерванный разговор.
— Токал моя померла, — спокойно, как о привычном, сказал Сары. — Дочка… молодец у меня. Выучилась. Анженер по водной части.
— А сын? Бегис?
— Начальник шахтоуправления. У его детей уже свои дети…
— А мои внуки еще в школе, — отец закашлялся, вытер цветастым платком вспотевшее лицо. — Халелбек после войны долго не женился. Трудное время. Где уж приторачивать к себе женщину… Жалел, — в его голосе явственно прозвучала гордость, — в Москве учился. Самый главный геолог.
Жалел молча ужинал, поглядывая то на отца, то на Сары. Отец не оправился после болезни: желтое, изможденное лицо. Нос выпирает из ввалившихся щек. Глаза лихорадочно блестят, будто изнутри жжет их сухой огонь. Сары по сравнению с отцом выглядел значительно крепче. Сильная шея, как колонна, поддерживала крупную голову с раздавленными ушами. Видно, в молодости Сары был борцом… Морщины редкие, но глубокие. Руки с короткими, будто обрубленными, пальцами всей пятерней держат пиалу.
— Без ученья теперь как слепой! — важно проговорил Сары. — Ой-пыр-май, — спохватился он. — У нас Михаил Петровский гостил. Тоже ученый. Как и мой Бегис.
— Петровский? Михаил? В Караганде живет?
— В Москве. Рассказывал, что дознались, кто убил его отца…
Сары сделал паузу, шумно хлебнул из пиалы.
— Ажигали. Сын Туйебая убил!
— Вон оно что… Волчонок! Я-то думал: откуда у твоих жанбозовцев револьверы? Камча да соил… — простодушно сказал Бестибай. — И раньше говорил: ты ни при чем… Зря на тебя напраслину возводили.
Сары побагровел:
— Напраслина… Сколько терпел! Меня самого…
Он не договорил, раздраженно ткнул пальцем в пространство.
Еще в детстве слышал Жалел эту историю. Туйебай… Большевик Петровский… Коллективизация. Смерть Петровского связывали с Сары! «Так вот кто, оказывается, сидит у отца! Бывший прислужник Туйебая. Потому и дочь записал не на свое имя. Боялся…»
Жалел уколол его взглядом. Сары перехватил, прикрыл тяжелыми веками острые, волчьи глаза. Словно из другого мира, о котором Жалел читал или слышал от стариков, пришел этот угрюмый Сары. Баи. Барымта. Резня из-за скота. «Неужели вот такой старик… Мог убить. Изуродовать. А сейчас сидит рядом. Пьет чай. Дочь — инженер… Поразительно».
— Ажигали… Являлся в аул — все летело вверх тормашками, — припомнил Бестибай. — И ты был с ним. Почему разошлись? Ты не говорил.
— Ажигали к белому генералу пошел. Слышал о таком? Толстов. А мне зачем война? Потом Толстое в Персию ушел. Ажигали в песках остался…
Горькая гримаса тронула губы.
— В песках женился. Бегал от гепеу как заяц. — Сары махнул рукой: — Собачья возня. И жизнь — собачья.
— А дети были у него? — спросил Бестибай.
— Сын. Отца когда взяли — с ворами, говорят, спутался. Пропал…
— Яблоко от яблони… — вырвалось у Жалела.
Сары метнул в него мрачный взгляд, дернул толстой шеей, словно ему что-то мешало. Бестибай, сглаживая неловкость, подлил гостю свежего чаю, миролюбиво произнес:
— Что было — прошло… Помнишь, как в одной шахте один уголь рубали? Как мозоли наживали…
— Аллах и новая власть не обидели, — зарокотал Сары. — Могу спокойно умирать. Детей уважают. Никто худого про них не скажет. Моя Танакоз… добрая… умная… В самой Москве училась!