Илья Выхованец – Рассказ о захолустном принце, наследнике застоя и тоски (страница 4)

На заправке она купила обед с ужином на них обоих, и, поев, Рокотан разговорился. Он казался очень довольным.

– Я редко выбирался в «большую землю»… Приятные здесь места, хотелось бы увидеть больше… юг, море… надо было мне бежать сразу хоть в Петербург. Там не море, конечно, но хоть что-то похожее… или в Мурманск и к берегу, там океан… Средиземное море, вот что мне более всего интересно. Влажное лоно европейской цивилизации…

Разина старалась слушать внимательно его болтовню наперекор естественному желанию отстраниться – рефлекторной попытке обесчеловечить того, с кем придётся обращаться, как с тушей мяса на перевозке, – в этой болтовне могла быть информация о нём, которая может в неожиданный момент, когда всё пойдёт под откос, стать ключевой.

Но Рокотан болтал без связи и рифмы:

– Мне нравится их культура… средиземноморская то есть, сейчас европейская. У них так мало места, всё так тесно, а расхаживают, будто у них весь мир в распоряжении… Может, просто хорошая погода так действует. Я её никогда и не видел по правде… А здесь у нас люди… не знаю, мелкие… Ты не замечала такого?.. Не знаю, в России или в Карелии… Может, мне такие попались. Ты видела когда-нибудь ведро с крабами?..

Внезапно он посмотрел Серафине в глаза через зеркало заднего вида – для того он сдвинулся лишь совсем немного, как будто делал так уже десяток раз. Он посмотрел на неё как человек, всего-то ловящий на долю секунды взгляд собеседника, чтобы убедиться, что его слушают, но Серафина почти вздрогнула.

Не дождавшись ответа, Рокотан продолжил:

– Если наполнить ведро крабами, почти целиком, чтобы любой из верхних мог дотянуться клешнёй до края и выбраться, – ни один не убежит… Не убежит, потому что те, что ниже, будут цепляться за него и не дадут освободиться.

Он снова поймал её взгляд через зеркало. На этот раз Разина намеренно смотрела туда же, и смотрела холодно, взглядом почти сверлящим. Это заставило его запнуться, но через время он продолжил:

– Да… тебя, очевидно, не так впечатляет эта информация… А мне представляется это очень живой метафорой на личность и общество во многих смыслах… Старики хотят, чтобы молодые жили, как они, боятся новшеств, неизвестного; гений назван безумцем, ведь выкарабкивается за край того, для чего уже существует ярлык… да или вот: я вхожу в клуб филателистов, но постепенно охлаждаюсь к маркам – это я же сам буду удерживать себя, чтобы не забросить увлечение, ведь сколько друзей у меня, связанных со мной только этим хобби, сколько хлама скоплено за годы, сколько воспоминаний с ним связано; сказать, что надоело, – почти сказать, что это было тратой времени. То же самое неудавшийся брак: «неужели всё это было ошибкой или просто предназначено для бесславного схода в небытие?»… страшно себе это представить, легче найти искупающие моменты, чтобы подольше повариться в этом чане… Это некий висящий на горбу мешок гнили, тем более зловонной и тем сложнее сбрасываемой, чем больше ты её скапливаешь с течением времени… То же в семье, то же в коммуне, то же в стране, в биологическом виде, в материальном существовании… Ведро с крабами. Что ты думаешь об этом?

Он теперь более нерешительно взглянул на Разину.

– Ничего я не думаю, – резко ответила та, но не нашлась, как вполне заткнуть его.

Рокотан, кажется, и не слышал – он нашёл в пепельнице заколку и стал ковыряться ею в зубах, продолжая свои рассуждения.

Это тот взгляд через зеркало заднего вида вывел её из себя: она поняла, что гордилась своей выдумкой, идея о психологическом давлении через незримого, но постоянного наблюдателя казалась ей умной, а он так запросто нарушил односторонний барьер, будто его и не было; будто Рокотан сам следил за ней – и ещё пристальнее, чем она за ним, – неким иным чувством. Но ей казалось параноидальность в этой мысли. Всё это было нервозом из-за недомогания – странного, едва заметного, но непроходящего недомогания в животе и уже в голове.

Она оставила эту мысль, но это оказался не единственный раз, когда Рокотан проявил тонкую, в чём-то сверхъестественную проницательность, кажущуюся многозначительной. Так, один раз Рокотан беспричинно спросил Серафину о её родителях, когда та уже полминуты так же беспричинно думала о своей матери. Затем был момент, когда что-то напомнило ей школьные годы, – у неё в классе была неприятная, глупая и популярная среди мальчишек девчонка, она невзлюбила Серафину и специально выискала в ней недостаток, притом совсем несущественный: она стала называть её «бородавкой» из-за большой выпуклой родинки на ключице, откуда росли три заметных чёрных волосинки. Серафина выросла, и родинка стала не так заметна, перестав влиять на самооценку вовсе после того, как мужчина впервые был к ней нежен. По какой-то привычке, впрочем, она всякий раз прятала родинку под воротником, если тот был, – вот и теперь она поправила мех куртки-бомбера, а заметивший это Рокотан сказал, что ей идёт это пятнышко на ключице – подчёркивает изящество её белой шеи.

Обо всём этом Разина думала почти с досадой, что лучше бы вместо парня оказался какой-нибудь ушлый зазнавшийся фраер, пусть бы был он раза в два больше её и выискивал всякий случай, чтобы сбежать или поднять бунт, – не могла она попросту понять, что происходит у Рокотана в голове.

К десяти часам вечера они проехали почти половину пути. Дорога оказалась действительно длительнее, – просёлки были редкими, и приходилось делать крюки, чтобы ехать по ним, а качество асфальта не позволяло разогнаться.

Можно было бы ехать в ночь, но Серафина хотела отдохнуть, дав в этом слабину.

Как раз на пути оказалась гостиница. Она находилась в городе таком крошечном, что он был, по сути, деревней, но через него проходила железная дорога и совсем рядом шла трасса, потому там были и супермаркет, и заправка, и гостиница.

Серафина долго думала о том, следует ли ей туда соваться, рассматривала мысль о ночёвке где-то в лесу: она могла завязать Рокотану глаза, связать руки и посадить на заднее сиденье, когда сама бы сделала отворот километров на десять с маршрута и завезла их в пещеру или в чащу, – так, если пленник раздумывал о побеге, добавлялся фактор, что он не будет знать, где находится, куда бежать, – обычно в таких обстоятельствах люди предпочитают знакомое зло злу незнакомому.

Как бывает в таких ситуациях, она так долго планировала такой сценарий, в таких подробностях выстроила его в своей голове, что как будто уже его исполнила, и когда ночь подошла, она, даже и не особенно раздумывая над этим решением, направила машину к гостинице и провела Рокотана в номер, всего лишь держа его под прицелом револьвера, спрятанного в кармане куртки.

Гостиница стояла на краю городка, именовавшегося Роднички, это было белое двухэтажное здание с цилиндрической пристройкой, напоминавшей башню. В башне был третий номер, отличавшаяся от других: на первом этаже прихожая, на втором – кухня с санузлом, разделённые стеной из мутного стекла, и на третьем – спальня. В каждом этаже было не больше десяти квадратных метров площади.

Поднявшись по узкой винтовой лестнице в кухню, они стояли какое-то время, оглядывая крохотное помещение.

– Пойдём в душ вместе? – спросил Рокотан, подшучивая над намерением Серафины не выпускать его из виду, будто это была её совершенно необязательная блажь.

– Если тебе очень надо – иди.

– Да нет, ладно, не хочу доставлять тебе неудобств.

– Какие неудобства?

– Я люблю поплескаться, а тебе придётся просто сидеть рядом в это время.

– Чаю попью.

Он смотрел ей в глаза какое-то время с насмешливым выражением.

Разина умела спать с одним глазом открытым, удерживаясь на грани дремоты, – умение, которым она гордилась, но которое пришлось выработать в обстоятельствах, в какие не хотелось бы попасть снова. Это не было сном в полной мере, но всё же помогало сохранить когнитивные функции.

Перед тем как лечь в кровать, она приковала заложника за одну руку к изголовью кровати.

Сейчас, когда она несколько расслабилась, отчего-то острее стало чувствоваться то недомогание, что преследовало её весь день. Странная болезнь, сродни комариному писку – кажется, следует только перестать обращать внимание на это едва заметное неудобство, и отойдёшь ко сну, но сама попытка не обращать внимание возвращает то внимание, и с каждым витком волевого необращения внимания ничтожная гадость превращается в центр всей ночи. В один момент она поняла, что вряд ли смогла бы уснуть, если бы и попыталась.

Рокотан, казалось, тоже не спал, лёжа почти неподвижно, – Разина видела порой открытые глаза.

Уже глубокой ночью он едва уловимо зашевелился, и через пару секунд рука, бывшая прикованной к кровати, оказалась свободной. Заметив это, Серафина не пошевелилась, желая посмотреть, что будет дальше. Но Рокотан никак не использовал своё освобождение, только повернулся набок, лицом к стене.

Она бесшумно встала и спросила:

– Так тебе наручники не помеха…

Парень, вздрогнув, обернулся. Какие-то секунды он смотрел на Разину.

– Рука затекла, – объяснил он.

– Дай сюда заколку.

Снова он смотрел несколько секунд на неё. Затем достал из-за уха заколку, взятую из пепельницы в машине.

Серафина забрала её и приковала его снова, только теперь к боковой металлической части, так что рука оказывалась вытянута вдоль тела и на виду у Разиной.