Илья Выхованец – Рассказ о захолустном принце, наследнике застоя и тоски (страница 5)

Теперь парень лёг лицом к ней, как и она к нему.

Он долгое время разглядывал её. Через время тихо сказал:

– Ты спишь?

– Никогда, приятель.

– Ты веришь в судьбу?

– Только если судьба на моей стороне.

Рокотан повернул голову и стал смотреть в потолок.

– А я верю… даже если она не на моей стороне… Через сколько, по-твоему, мы приедем на Фабрику? Если по правде.

– Завтра.

Секунд через десять он проговорил:

– Завтра…

После этого он не разговаривал и, кажется, заснул.

Где-то ранним утром Разина всё же потеряла над собой контроль и провалилась в одно долгое сновидение – одно из тех ясных, осознанных и пространных путешествий сновидящего ума, которые со всей определённостью опровергают для сновидца неверность утверждения учёных, что всякий сон длится не более четырнадцати секунд.

Она видела там странную цивилизацию, существовавшую в густонаселённой долине, ограниченной непреодолимой стеной. Это была безумная цивилизация, пожиравшая сама себя. Она не бедствовала, еда произрастала свободно и была бесплатна для всех, но люди жрали друг друга, носили скелеты и конечности убитых в качестве украшений, а тем, у кого было таких украшений больше всех, завидовали – их убивали и растаскивали эту бижутерию на всех остальных, после чего, когда она наскучивала им, швыряли в канавы, уже переполненные гнилью, и шли искать новые украшения. Мертвецов, визжавших и брыкавшихся, перемалывали огромные машины на нижних уровнях. Разумные паразиты, попрошайки, маленькие и большеглазые, изворотливые, пробирались внутрь сердобольному, редкому христианину и жирели до размеров больших, чем носитель.

В этом сне Серафина, как это бывает, увидела целую одиссею – не то обо всей цивилизации, не то о каком-то одном гражданине её. Но потом она не вспомнила фабулы того путешествия. Она помнила только развязку: это было одновременно и естественным, последовательным выводом той истории, за которой она следила, и вместе с тем некоторой метаморфозой всего этого онейрического мира: долина, где существовала цивилизация, оказалась лужей стоячей воды, а сама цивилизация – микроорганизмами, грибками и бактериями, множащимися в той луже. Там был один персонаж, как бы главный герой – единственный с проблеском человечности. Серафина успела привязаться к нему, проникнуться сочувствием. В конце сна он всплыл на поверхность, чтобы вырваться из этого кошмарного сна, и был съеден водомеркой.

Разина проснулась с экзистенциальным ужасом в сердце, на долю секунды она оказалась крошечной перед чем-то огромным и кошмарным и не могла бы представить хоть одну причину, хоть крошечнейшую ценность, ещё блестящую в нескончаемой тьме, которая могла бы повлечь её хоть к единому шевелению пальцем.

С этим же ужасом она увидела, что Рокотан навис над ней. Рефлексом быстрейшим, чем мысль, она выхватила револьвер из-под одеяла, и только возникшее в последнее мгновенье сомнение оградило её от убийства.

Рука Рокотана всё ещё была прикована к кровати, и ему приходилось стоять чуть вприсядь, вытягивая шею, чтобы заглянуть в окно – для того он поднялся. Только теснота комнаты заставила его оказаться так близко к Разиной.

Успокоившись, она опустила оружие, не убирая его далеко, и спросила:

– Что такое?

Он кивком указал наружу. Густой ночной мрак там нарушался отблесками далёких блуждающих огней.

Их третий этаж позволял заглянуть через крыши ближайших одноэтажных домиков на улочку с узкой дорогой, освещённой в том месте только парой уличных фонарей.

Там собралось несколько десятков человек – в центре было с дюжину, остальные стояли поодаль. Кто-то светил ещё фонариком с телефонов, так что можно было разглядеть, что было предметом интереса.

У приземистого забора старого, видимо, заброшенного дома сидел человек в насквозь пропитанной кровью одежде. Он сидел на земле и, судя по всему, находился на границе обморока, хотя всё ещё в сознании.

Свет озарял его лишь порой и на малый срок, а люди вокруг не имели конкретных очертаний, было лишь ясно, что они издевались над мужчиной.

– Не могу понять, что они делают? – негромко спросила Разина.

Рокотан сказал:

– Это самосуд. Над скотоложцем. Месяца три назад нашли пару-тройку чёрных кошек, повешенных за хвосты на фонарных столбах. С тех пор они всё здесь как на тухлой воде живут.

Разина не сразу сочленила звук его слов со смыслом.

– Какая связь скотоложца с чёрными кошками?

– Им не нужна связь. Только повод…

– Ты-то откуда это знаешь?

Рокотан ответил коротко, как бы отмахиваясь:

– Был здесь недавно. Как спала?

– Как младенчик Христос в скотской кормушке.

– Приснилось что-нибудь?

– Только прекрасный сон о том, что ты заткнулся.

– Я спрашиваю потому, что спать уже вряд ли получится. Сделать тебе кофе?

Молчаливость избиения производила жуткое впечатление. Фигура судимого всё больше выделялась на фоне осуждающих – светлая рубашка почти полностью стала красной от крови, облепила тело, голова со слипшимися волосами походила на багровый ком мяса. Наверное, бо́льшая часть ран была поверхностной – хоть крови было много, мужчина теперь даже встал и попытался куда-то идти. Весь блестящий и красный, он походил на леденец с вишнёвым вкусом.

Кто-то ударил его доской, в которой, видимо, был гвоздь – та застряла в спине человека-леденца где-то в районе левой лопатки.

Как загнанная лошадь от удара хлыста, тот затрусил прочь. Направо с точки обзора Разиной улица обрывалась, там была граница и городка, и скудного света уличных фонарей. Туда направлялся леденец.

С неудовольствием Серафина пришла к мысли, что из-за этой казни им придётся уезжать теперь же. Неизвестно, почему деревенщины не побоялись так открыто устроить экзекуцию – которая, кажется, должна была закончиться убийством – быть может, они пребывали в убеждении, что всему миру на них так наплевать, что и полиция не глянет в их сторону. А всё же существовал шанс, что кто-то вызовет её, и тогда Серафине с Рокотаном пришлось бы давать свидетельские показания – это могло сильно усложнить поездку.

– Да, свари мне кофе, – сказала Серафина и открыла наручники.

Пока Рокотан готовил его, Разина, держа парня под дулом револьвера, подумала о том, какие ещё сюрпризы он в себе таит: выбрался из наручников просто потому, что, видите ли, рука затекла. При этом он не попытался сбежать, задушить Серафину во сне. Конечно, она могла бы свернуть в калач мужчину и вдвое больше его, а попытайся он убежать, она нагнала бы – об этом она нисколько не беспокоилась. Всё же она привыкла, что её недооценивают, и всегда готовилась давать отпор – неужели Рокотан здраво оценил свои шансы? Он прикидывался дураком, но в нём было то спокойствие, что можно было бы ожидать в человеке с холодным и здравым умом.

Быть может, это она недооценивает его? – не к тому ли был жест со снятием наручников: мол, я катаюсь с тобой, потому что меня это забавляет, как только станет скучно, я спрыгну с этого поезда, и ничего ты с этим не сделаешь. Здесь, в этой маленькой кухне – может быть, пожелай он, он одним движением сломал бы ей руку, сжимающую револьвер, свернул шею, допил свой кофе и пошёл в ближайший клуб. Двенадцать миллионов не дают за кого угодно.

Она убрала оружие под ремень брюк. Отчасти ей нравился этот этап работы – такой был почти что на любом деле – когда ещё не понимаешь вполне, с чем имеешь дело, когда приходится, своего рода, прислушиваться к ветру, обдумывать всякий намёк на истину, догадываться о том, что ожидает за очередным поворотом, готовиться к худшему и всякий раз ошибаться, но продолжать дело.

– Тебе бы пошла борода, – сказала Серафина, – отращиваешь?

Рокотан пожал плечами.

– Сама отрастает. У меня редко когда сходится так, что есть и досуг купить бритву, и место, где побриться. Обычно я скучаю на улице и дебоширю в гостиничных номерах.

–– Давно ты в бегах?

Он ответил не сразу, а когда ответил, тон его снова был серьёзным.

– Чуть больше трёх месяцев.

– А почему тебя ищут?

Он снова помедлил.

– Потому что пора возвращаться…

Рокотан подавился на середине фразы. Он ещё немо шевелил губами несколько секунд, но вслух лишь повторил:

– …пора возвращаться…

После этого он откровенно помрачнел. Он стоял спиной к Серафине, и она не видела его лица, но ей почему-то показалось, что что-то старческое сейчас появилось на нём.

– Мне дали только три месяца отпуска.

– Ты же сказал, что ты только три месяца, как сбежал. Три месяца назад меня попросили тебя найти.

– Но нашла-то ты сейчас.

Он разлил кофе по кружкам и, взяв по одной в каждую руку, повернулся к Серафине. Жуткая улыбка застыла на его лице.

Внезапно она щемяще, яростно пожалела, что убрала револьвер за пояс. Она была уверена в эту секунду, что, неизвестно как, неизвестно чем, но он убьёт её.

Но его взгляд лишь скользнул по ней и упёрся в пустоту за кухонным окном, улыбка сошла.

Серафина взяла свою кружку, едва не пролив кофе из-за вставших колом мышц.