Илья Тё – Абсолютная альтернатива 2 (страница 7)
– По плану, – кивнул вице-адмирал. – Через кордоны не пролетит муха, Ваше Величество. Орудия линкоров простреливают полгорода насквозь. В районе Сенатской из незадействованных отрядов у нас собрался крупный резерв, и, я полагаю, не стоит ограничиваться обороной.
Он показал перчаткой через Неву.
– Предлагаю разделить резерв на два отряда. Первый рванёт к Путиловскому, второй десантируем на Петроградскую сторону. Кроме того, можно начать бомбардировку восставших казарм и заводов, где базируются рабочие дружины. Если сейчас приступим, к утру останется только щебень.
– Остыньте, – ответил я. – Нам вовсе не нужно брать город штурмом или выкуривать восставших из берлог огнём артиллерии. Из здания телеграфа нужно заранее сообщить во все города Империи, что восстание в столице полностью подавлено правительственными войсками. Для населения расклеим листовки: беспорядки прекратить, всем сложившим оружие – полная амнистия и никакого уголовного преследования; хлеб в город будет завезён в ближайшие дни, локауты на заводах отменены. Но самое главное – казармам и заводам отправим парламентёров с простым сообщением: царь ждёт делегатов от солдат и рабочих завтра, к двенадцати часам дня…
Я развернулся к вице-адмиралу на каблуках.
– С условиями сдачи, разумеется!
***
Население Петрограда – как и население вообще в любой революции в любою эпоху в любой стране – не важно, «Французской», «Февральской» или «Социалистической» – на самом деле, разумеется, ничего не решало. Расклеенные листовки с призывом прекратить восстание носили скорее сопутствующий характер и никаких особых надежд я на них не возлагал.
Слабым аргументом являлись и орудия дредноутов, ибо я сильно сомневался, что моряки станут бомбить рабочие предместья с женщинами и детьми даже по личному приказу царя. Расстрел столицы из двенадцатидюймовых орудий действительно сделал бы меня «Кровавым», превратил в чудовище в глазах подданных, но главное, в случае упорства восставших, не стал бы решающим фактором для победы.
Наличие людского резерва для атаки на Петроградку или Путиловский тем более не играло роли, поскольку взять бунтующий город полностью у меня не хватало сил. И все же решение, принятое отдельными полками и рабочими комитетами крупнейших заводов не казалось мне необычным, ибо являлось для них единственным в сложившихся обстоятельствах.
Каждая рота и каждый комитет в этот краткое, но чрезвычайно напряжённое время, принимали решение о своём будущем отдельно от прочих. Делегации от одного полка или завода другому, носились по городу совершенно бесцельно, убивая время в массовых митингах и шумных голосованиях, а оставшиеся на свободе ораторы революции надрывали глотки в пламенных призывах «не сдаваться режиму». В результате, к девяти часам утра следующего дня батальон самокатчиков договорился с Советом казачьих войск выступать к Фонтанке «воевать» с царём, однако уже после принятого полковым Советом решения, рядовые казачки заявили, что без пехоты с одними броневиками выступать не пойдут. Да и маловато двух частей против флота.
Депутаты Думы, представители революционных партий, а также просто сочувствующие лица не унимались: срочно созвав Временный комитет, отдельные «активисты» попытались уговорить Уральский пехотный полк присоединиться к атаке самокатчиков и кубанцев на центр города. Уговорили. Пошли. Казачки сообщили что уже «седлают коней», но на деле седлали их слишком долго – вследствие невыясненных, но вполне понятных всем обстоятельств. Уральцы, простояв на площади перед Витебским вокзалом почти три часа, злобно матерясь, вернулись в казармы.
То же происходило с рабочими дружинами. Гордо разгуливать патрулями с винтовками за плечом, грабить лавки и бить морды евреям, пролетарии за две недели выучились на славу. Однако желанием лезть на пушки и пулемёты в условиях ожидающегося завоза хлеба, а также карательных частей с передовой, – никто из мастеровых не горел. Обещание амнистии и отмены локаутов буквально выпаривало из пролетарских дружин боевые единицы за каждый час этого «мирного» противостояния. Остальные же несчастные жители столицы, по самое горло наевшиеся бунта и митингов за последние два недели, вздыхали с облегчением, что кровавая феерия насилия, голода, грабежей и беспорядков наконец-то подходит к концу.
В то же время, мы с Непениным не сбавляли напор. В качестве средств агитации выступали не только листовки и ожидание переговоров. Укрепив за ночные часы линию обороны, – за мостами мы наваливали баррикады, как раз в духе революционеров, – отдельные отряды десанта заняли Витебский вокзал, затем Московский вокзал, Троицкий рынок, Шереметьевский дворец, Таврический дворец и, наконец, Смольный институт. Абордажными командами на шлюпах захватили также ближайшие к центру мосты через Неву.
В единую линию обороны новые здания не включались, оставаясь как бы анклавами на вражеской территории, однако нужное впечатление эти «уколы» производили. Удивительно, но отряды для взятия «анклавов» перемещались к десяти часам по городу уже совершенно свободно, не встречая никакого сопротивления, что, разумеется, можно было списать только на полную неготовность мятежных частей к такому развитию событий. Мост перед Гренадерской улицей, например, охранял дозор с пулемётом, однако, увидев две приближающиеся лодки с незначительным десантом, революционные солдаты просто ушли, оставив пулемёт.
Уже к одиннадцати часам стало ясно, что город сдан.
На территории за Фонтанкой, незанятой моими бойцами, практически ничего не изменилось: стояли те же здания заводов и гарнизонных корпусов, находились те же самые революционные мятежники, почти в том же количестве и вооружённые до зубов – винтовками, пулемётами, даже броневиками.
Но исчез неистовый дух, что питал этих несчастных людей ровно двадцать три дня. На самом деле дух этот исчез значительно раньше – как только люди пресытились творимым ими же беспределом. Восставших сплачивала в последние дни скорее необратимость уже совершенных преступлений, нежели свободолюбивый азарт, который двигал ими в начале бунта.
Последним ударом по мятежу оказалась, как ни странно, идея Воейкова, предложившего мне официально распустить бунтующие полки и отправить их состав с действительной военной службы по домам, с последующей бронью от призыва и снятием ответственности за дезертирство. Как только невзрачные листочки с текстом приказа были расклеены на домах, мятежные части сократились едва не наполовину. Оставшиеся в Петрограде солдаты уже ни на что не годились – только митинговать.
Когда спустя сутки мне сообщили, что от Царского по направлению к Питеру движутся передовые разъезды генерала Келлера, город уже был полностью мой.
Победа казалась полной, торжество – абсолютным. Я не знал ещё, какие страшные вести несёт с собой мой преданный генерал.
Псалом 10
16 марта 1917 года.
Зимний Дворец. Малахитовый кабинет
Келлера я снова встретил уже в Зимнем дворце, но не в блестящих парадных залах, где когда-то кружились в восхитительном вальсе кринолины, а в Малахитовом кабинете – бывших покоях императрицы Александры Фёдоровны, притаившихся в северо-западном крыле второго этажа. Стены здесь дышали каменной роскошью – почти сто пятьдесят квадратных метров уральского змеевика, нефрита и малахита, добытого в недрах ещё старых, «демидовских» рудников, вырезанных тонкими пластинами, каждая из которых хранила в себе миллионы лет геологической истории, породившей столь изысканные каменные узоры. Подобно годовым кольцам древних дубов, эти узоры сплетались в причудливые картины – то тёмно-зелёные, почти чёрные жилы, то неожиданные в зелёных красках и полутонах бирюзовые всполохи. Над камином, вырезанным из того же сказочного уральского камня, вопреки всем революционным настроениям бунтовавших давеча петроградцев горделиво красовался двуглавый орёл с вензелями «А.Ф.» – как оплот императорской фамилии в этом, по-прежнему «царском» кабинете. Две колонны у дверей – три с лишним метра каменного величия – вздымались торжественно, как безмолвные стражи эпохи – но не минувшей, не канувшей в Лету, а незыблемой и сейчас, как столетия и столетия назад!
Свет, пробивавшийся сквозь три высоких окна – каждое размером более двух с половиной метров – играл на полированных малахитовых поверхностях, заставляя камень то вспыхивать изумрудным пожаром, то глухо тлеть тёмной зеленью болотных вод. Под ногами скрипел великолепный дубовый паркет, покрытый слоями воска, на котором лежал, как пылающее пятно, гигантский персидский ковёр ручной работы, доставленный из Шираза, ещё в эпоху самого Грибоедова. Некогда яркие сине-бордовые узоры ковра, по которым когда-то скользили обутые шелковые туфельки ножки шахских наложниц, немного выцвели, но всё ещё сияли невероятной роскошью загадочного Востока.
В правом углу, упираясь резными ножками в узоры исфаханского шедевра, стоял письменный стол Гамбса – красное дерево с малахитовыми вставками, на котором теперь царил новый порядок: в углах лежали изученная мной вдоль и поперёк подробная карта Петрограда, испещрённая нервными карандашными пометками, особенно густыми у Смольного и мостов через Неву, а также стопка листовок «Прибоя» – самой известной в эти дни «красной типографии» – с заголовком «Вся власть Советам!», ещё пахнущим свежей типографской краской; в противоположном углу стола застыла чернильница с засохшими фиолетовыми чернилами и – уже неизменно – заряженный револьвер «Наган».