Илья Тё – Абсолютная альтернатива 2 (страница 8)

На стене за письменным столом висело зеркало в золочёной раме, с шёлковым шнуром и кистями – теперь в его потускневшей глубине отражались не кружевные манжеты царедворцев и бриллиантовые броши фрейлин Двора, а нечто более грубое и простое – шинели, кители и мундиры, постоянно приходящих ко мне и отбывающих от меня офицеров Балтфлота и Ставки.

Немногочисленные личные мои вещи пока находились на «Авроре», однако делегации от не успевших разбежаться мятежников и группы восторженных горожан я решил встречать именно здесь, в Зимнем Дворце, чтобы придать встречам по возможности официальный характер.

Контраст между роскошью блистательной «имперской» эпохи и этой новой, невиданной и неуклюжей революционной власти последних дней был разительным: на фоне дворцовых стен, помнивших шёпот придворных, министров и полководцев, ковавших историю тысячелетней державы, помнивших тяжёлые шаги государей минувших веков, даже самые пламенные речи революционеров звучали иначе – нелепо и неуместно, будто убогое эхо, отражающее настоящую разумную речь.

Возможно, в этом и была моя сила. Слова «Царя», произнесённые под этими сводами, где в течение целых пластов российской истории решались судьбы её народов, где пред своим государем склоняли головы настоящие Титаны этой земли – такие как Суворов, Кутузов, Римский-Корсаков или Александр Пушкин, – обретали вес, с которым не могло сравниться ничто.

Как бы там ни было жители Петрограда, измученные двадцатидневным хаосом и насилием, были успокоены именно этим «словом Царя» – а также отменой массовых увольнений, объявлением брони от фронта для работающих на заводах и завозом в столицу хлеба. Солдатам, соответственно, я обещал отправку в резерв. Отчасти, то была ложь во спасение, – хлеб завезут, заводы и фабрики, переведённые на прямое военное финансирование, заработают, однако ничто, думал я, – абсолютно ничто – не спасёт мятежных солдат от отправки в окопы передовой.

По совету Фредерикса, я ждал пока одного – удаления мятежных частей из столицы. Шефу жандармов Глобачеву, прибывшему вчера из Выборга, было велено составить из фамилий участников бунта особые списки, для формирования штрафных батальонов. Как только предатели лишаться оружия, военные комиссариаты примутся формировать из них ударные части и рассылать по фронтам. Такие «батальоны штурмовиков» я предполагал создать в каждой стрелковой дивизии. Ибо с отвратительным обыкновением, по которому кадровые солдаты довоенной армии, лейб-гвардейцы, дворяне и просто патриоты из числа добровольцев идут на врага впереди слабодушных, революционеров, трусов и новобранцев – пора было кончать.

Из энциклопедии мне стало известно, что старая русская гвардия, полегла в бессмысленных лобовых атаках во время общефронтовых наступлений, пущенная на вражеские окопы передовой линией пехотных цепей. Только поэтому знаменитые Семеновский, Павловский, Преображенский полки, славившиеся почти фанатичной преданностью Императорам, умудрились подняться на революционный бунт вместе с «обычными» стрелковыми частями. Ведь всё ещё называясь «гвардейскими», они уже не включали в себя настоящих гвардейцев.

Но даже после гибели гвардии ударные батальоны продолжали по какой-то извращённой логике набирать исключительно из добровольцев. Доходило до невозможного – над храбрецами, по собственной воле вызвавшимися идти на врага в первой линии, солдаты прочих частей насмехались. Создавалась система, при которой профессионалов, «стариков» или просто патриотов выбивало первыми, а трусы, мятежники и неумелые призывники – оставались жить. Неудивительно, что спустя три года действия подобной истребительной системы русская армия представляла собой мало боеспособную силу – правило негативного отбора в условиях массовых потерь на фронте работало невероятно эффективно. И, пожалуй, что…  «судьбоносно». Поражённый, я покачал головой: это был какой-то адский, безумный и роковой фатализм. Система незримо, день за днём, вытравливала саму душу армии, цвет нации, лучших из лучших. При этом щадя, оставляя всех остальных.

В любом случае, я лично потакать подобной глупой традиции желания не имел. Возможно, в эпоху Роланда и Шарлеманя атака передовой вражеской линии элитными частями имела какой-то смысл, однако в условиях современной технологичной войны, посылать лучших людей в первых рядах на пулемёты мог только безумец.

С Келлером, впрочем, мы беседовали не о другом.

Упуская детали своего похода из Пскова на Петроград, он рассказал о своём прибытии в Царское Село.

– Трупы мы обнаружили в грузовиках под брезентом, – рассказывал генерал. – Мятежники из города бежали слишком скоро. Сжечь или закопать тела убитых у них не хватило времени или терпения. Об этом трудно говорить, Государь, я позволю себе рассказать по порядку…

Фёдор Артурович начал говорить, я ждал, содрогаясь, и уже чувствуя всё, но не решаясь понять, до тех пор, пока не прозвучат самые страшные, безвозвратно меняющие реальность, слова.

Рассказ Келлера

Части моего кавалерийского корпуса, Ваше Величество, вошли в Царское Село двадцать пятого марта примерно к трём часам дня. Как только передовые разъезды ворвались в Екатерининский парк и доложили об отсутствии на территории дворцового комплекса мятежных частей, я поспешил туда, бросив штаб и конных артиллеристов, сопровождавших походную колонну. Дворец, находившийся в руках революционеров четыре дня, представлял собой жалкое зрелище. Временное правительство, слишком занятое приготовлениями к обороне, вероятно, не уделяло надлежащего внимания архитектурным реликвиям. Повсюду царил зловонный дух мародёрства, пьяных грабежей, бессмысленной пальбы, драк, насилия, грязи и хамства.

Меня, Ваше Величество, волновал между тем не столько Екатерининский корпус с его разграбленными драгоценностями и осквернёнными реликвиями, сколько жилые здания соседнего Александровского дворца, в котором квартировала Ваша Семья. Войдя туда, Государь, моих спутников охватило тягостное предчувствие.

Виды дворцовых комнат повсюду оставляли ощущения поспешного бегства. Поймав какого-то полумертвого от водки камер-лакея – единственное, что осталось от многочисленной дворцовой прислуги, – я отыскал апартаменты, в которых мятежники содержали Ваших Дочерей, Наследника и Государыню императрицу.

Комнаты казались сильно замусоренными, грязными, но при этом одинокими и пустыми. Повсюду на перевёрнутой мебели и пыльном полу я нашёл разбросанные булавки, волосы, зубные щётки, женские гребни и пузырьки, пустые рамки от фотографий, бумаги, оборванные лоскуты ткани, обрывки газет. В гардеробе от сквозняка неслышно качались вешалки, камины в комнатах забивали зола и пепел от сожжённых вещей, мятых писем и спешно порванных фотографий.

В опочивальнях царили ещё более тягостные хаос и пустота. В одной из них, на паркете, валялась пустая коробка для конфет, игрушки и брошенные сандалии Наследника. Окна спален закрывали тяжёлые шторы. Там, где шторы срывали, стекла завешивал толстый шерстяной плед или грязные простыни. Никакой прочей одежды и обуви, никакого постельного белья или полотенец, никакой посуды и, тем более, украшений или ювелирных вещей не нашли, – все было голо, Государь, и ободрано как после нашествия саранчи.

Часть пропавших вещей, мои стрелки обнаружили на помойке, Ваше Величество, за дворцовыми корпусами – иконы, почерневшие от дыма, и книги, не успевшие кануть в мусорный развал. Я отыскал там и коричневую библию Императрицы, ту самую, с которой она часто выходила гулять, «Молитвослов», «О терпении скорбей» и «Житие», канонизированного Вашим Величеством Серафима Саровского. Был также Чехов, Аверченко, Салтыков-Щедрин, тома Пушкина и Толстого. Многие из книг – с пометками, начертанными рукой Государыни и Дочерей. Все выглядело ужасно, валялось на земле, прямо в стылой грязи, сером снегу, рядом с замёрзшими нечистотами и мусорным пеплом.

Из обитателей Дворца, Государь, нам  удалось найти лишь немногих, – в соседнем селе. По рассказам этих несчастных, революция пришла в Царское в ночь на двадцать девятое февраля. В тот день, со стороны Питера они слышали беспорядочную пальбу – пока ещё в воздух. Говорят, то был восторженный салют параду свободы, данный пьяными стрелками под рукоплескания горожан. Под ружейные залпы, оркестры гарнизонных полков – тех самых, что были оставлены Вами для защиты русской столицы, играли весь день «Марсельезу». Глупцы не ведали ещё, как много унижений им придётся терпеть от солдат. Ободранные до нитки трупы прохожих, убитых иногда ради пары папирос, ещё не украшали собой дороги. Чиновники и студенты, повешенные за то, что носили царский мундир, ещё не болтались в петлях по подворотням.

По словам камер-лакея, Государь, в тот же день во дворец сообщили о первой жертве – неизвестные зарезали казака императорского конвоя, посланного на разведку в село. И с этим первым убитым – Царское вздрогнуло, Ваше Величество. Слуги начали разбегаться. Ваш Двор, Ваша Свита и Ваш Конвой – все замерли, ожидая кровопролития.

Как я понимаю, безумная революция, не управляемая пока ни из Думы, ни из Советов, к дворцу не спешила. Сорок тысяч вооружённых изменников, ближайшие казармы которых располагались в пяти километрах от парка, не смели войти в царский дворец, полный сокровищ и драгоценностей, – и это при общем безумии мародёрства и грабежей уже расползавшихся по столице!