Илья Штемлер – Коммерсанты (страница 54)
Долго не спал в ту ночь Чингиз Джасоев, все думал, прикидывал. Внешне все выглядело гладко, но душа томилась. А тут еще свидетель — блатарь на вольняшке Вася Целлулоидов. «Знаешь, Вася, — сказал Чингиз утром. — Поедем к нотариусу, в райцентр, составим купчую. Я тебе от своего права на лес пятую часть отстегну. Пусть растет, жирует, набирает твои кубометры». Подарок был царский. Васю даже слеза прошибла, что бывало не часто. Сказал, что отныне Чингиз ему дороже отца родного, которого, кстати, Вася никогда и не знал. Его подкинули в семью железнодорожника на разъезде Молодежный с целлулоидным браслетом, на котором было нацарапано «Вася». Так и определилась его фамилия — Целлулоидов…
Чингиз протянул два паспорта. В одном пряталась зеленоватая купюра с ликом покойного президента Америки Авраама Линкольна. В затемненном оконце администратора гостиницы всплыли сонные глаза. Взгляд оценивающе прихватил Чингиза и Васю Целлулоидова.
— Вы вместе? — Администратор небрежно сбросил пятидолларовую купюру в ящик стола.
— Вместе. Но в разных номерах, — кивнул Чингиз. — На два дня.
— Заполняйте анкеты, — вздохнул администратор и, протянув два бланка, добавил: — Горячую воду отключили, ремонт.
— Москва, бля, — фыркнул Целлулоидов. — В тайге у меня горячей воды хоть вплавь… Мечтал, понимаешь, — он брезгливо подобрал бланк двумя пальцами и отошел к столу, точно на расправу.
Чингиз не любил Москву, Москва его унижала; приезжая в Москву, он, как правило, был ограничен в деньгах. На этот раз деньги у него водились, он своего не упустит… Но главное, надо засветиться на бирже хорошо одетым, преуспевающим коммерсантом, на это обращают внимание, правда, основной костяк маклеров походил на свору драных псов. Но Чингиз чуял тенденцию. Внешний вид коммерсанта — составная часть маркетинга. Красочные буклеты с фирменным знаком «Кроны-Куртаж» с перечислением услуг для своих партнеров, еще кое-что по мелочам…
— Воды горячей у них нет, — бухтел Целлулоидов, нагруженный кейсом шефа и своим «ридикюлем», как он называл чемодан. — Так хотел попариться.
— Умолкни, Вася, — лениво советовал Чингиз. — Сунь голову под кран, вообрази, что на Черном море. Все дело, Вася, в воображении. Сейчас мы с тобой оставим багаж и мотнемся в город. Приглашаю тебя, Вася, как своего верного секретаря, поштефкать в модном ресторане. А там и до веселья недалеко.
— Спать хочу, — неожиданно ответил Вася. — Завтра поштефкаю. Старые раны болят. — Васю два раза резали в лагере и раз на поселении. — Устал Вася, хочет в койку, — сказал он себе.
— Ну, смотри, — тихо обрадовался Чингиз: куда он двинет с таким Васей Целлулоидовым, от милиции отбоя не будет. Вася — дитя тайги, в тулупе и шляпе, хоть и башковитый, надо отдать должное. И хватка железная. Пусть Вася поработает на фирме полгода-год, притрется, войдет в курс основных забот, познакомится с коллективом, словом, «заразится «Кроной». А потом вернется в тайгу заведовать сибирским отделением. Там Вася как рыба в воде. А со своими связями — вообще человек незаменимый. За что Целлулоидов отбывал наказание, Чингиз не спрашивает — сам расскажет, придет время…
Чингиз поменял деловой темный галстук на светло-кофейный, освежил волосы итальянским одеколоном и, прихватив визитку, надел свое роскошное пальто.
Швейцар в неопрятной униформе оценивал его фигуру хмурым взглядом, раздумывая, стоит ли суетиться или нет? Но так и не решил — Чингиз стремительно покинул гостиницу.
Площадь у западного вестибюля — некогда самого шебутного — сейчас выглядела малолюдной и корявой. Еще минуту назад Чингиза обуревало множество дерзких планов, и вот, оказавшись на улице, он стоял, не зная куда податься…
К тротуару подъехало замызганное такси. Из салона, резво егозя тощим задом в блестящих лосинах, вывинтилась белесая девица в короткой шубке, лет шестнадцати. Следом важно вылупился солидный «мэн» кавказских кровей в кепке-«аэродроме» и хлопнул дверцей такси, словно закрыл холодильник. Девица метнула в Чингиза взгляд круглых гляделок, точно оброненных в тушь. Чингиз высокомерно отвел глаза. Вообще-то ему нравились женщины старше себя, понимающие в этом деле толк, неторопливые и внимательные. А от этих, словно бройлерных, шлюх с мальчиковыми задами, белобрысых, с тощими шеями и раскрашенной кукольной башкой под мочальными патлами, кроме идиотской важности и пошлятины, ничего ждать не приходилось. К тому же почти каждая из них могла преподнести сюрприз, работай после нее на одни лекарства…
Чингиз поднял ворот пальто и сунул руки за спину. Он шел мимо палаток, спальных мешков, тлеющих костров, огромных коробок, из которых торчали головы в тюрбанах из накрученных шарфов; Чингиз вспомнил Апраксин двор в дни записи на автомобили. Если бы не здание гостиницы «Россия» и громада Кремля, то палаточный городок горемык, жалобщиков и беженцев напоминал скопище поверженных воинов. Почти у каждой палатки, у каждого спального мешка и коробки торчали плакаты. Жеванная дождем и ветром бумага едва удерживала заплаканные слова: «Горбачев — верни мне сына!», «Мой дом сгорел в Молдавии. Требую крова и работы. Русский, 35 лет», «Во что ты превратил страну, Верховный Совет?! Я — инвалид войны, где твои социальные гарантии. Бывший житель проклятой Богом Ферганы», «Господин Президент! Процесс пошел или еще нет?!»
Несколько иностранцев, зябко поеживаясь, бродили вдоль бивака, с изумлением разглядывая этот «человеческий фарш» из горя, голода, заброшенности и проклятий. Вспыхивал блиц фотокамер. К фотографам относились доброжелательно — многие из них дарили сувениры, еду, давали денег. А главное — была надежда привлечь внимание к своей разнесчастной судьбине…
Чингиз вобрал голову в плечи. Остановился на самом излете бульвара, у последней палатки, из которой торчали детские ботинки. Чингиз наклонился, приподнял полог. Мальчишка лет десяти, лежа на животе, читал книгу при свете фонарика. Заслышав шум, мальчик резко обернулся, с испугом метнулись черные глаза.
— Ты откуда? — спросил Чингиз.
— А что? — ответил мальчик через плечо.
— Есть хочешь? — спросил Чингиз.
— Не, — под тонкой кожицей мальчика заходили желваки. — Идите, дядя. Сейчас мамка подойдет, будет вас ругать. Она за водой пошла, к военным.
Свет фонарика стекал по обложке книги «Маугли».
Чингиз сунул руку в карман пальто, вытащил деньги и, не считая, швырнул в палатку. Штук пять или шесть сиреневых четвертаков, падая серпантином, плескались овалом, из которого, как из норы, выглядывал профиль вождя мировой революции…
В короткой улочке, идущей к ГУМу, тесно стояли воинские машины. В некоторых из них сидели солдаты в обнимку с девицами, и Чингиз вновь вспомнил мальчишку в палатке, читающего книжку в ожидании матери, что пошла за водой…
ГУМ… Гостиница «Москва»… Подземный переход и улица Горького.
Чингиз двигался в тесном коридоре, по обе стороны которого сплошняком, плечом к плечу, стояли люди. Многие из них были хорошо одеты: в шубах, пальто, дубленках… Каждый держал в руках свой товар: кто статуэтку, кто пачку сигарет, кто детскую куклу… Книги, коробки конфет, пакеты с колготками, сгущенное молоко, крупа, консервы, галстуки, обувь, носки, лекарства, книги, книги, книги… Коридор из продавцов. Одни стыдливо прятали глаза, другие, наоборот, — с вызовом и дерзостью смотрели в лица прохожих: видите, до чего мы докатились…
Женщина лет пятидесяти, в шляпке с вуалью, замлевшая от холода, продает ноты, старинные, с вензелями. Рядом приплясывает парнишка с кассетами и мохеровым шарфом, возможно, снятым со своей шеи.
Чингиз участил шаг. Но коридор продолжал раскручивать свой рукав, казалось, не будет ему конца. Нырнув в подземный переход, Чингиз вышел у Главтелеграфа. Здесь, как обычно, скучали молодые люди и девицы, подпирая спинами стены и оценивая взглядами друг друга.
Чингиз вспомнил Татьяну, ее голос в телефонной трубке с мольбой и угрозами. С обещанием в чем-то разобраться, и вряд ли этот разговор будет ему приятен. На что она намекала? После ухода из квартиры на Большой Пушкарской он Татьяну не видел. Были минуты, когда Чингиз хотел вернуться, но, припомнив коммуналку с вечно сырым сортиром и теснотой, алкаша Федорова с его просьбой «пульнуть из пистоля, чтобы закончить эту паскудную жизнь», желание вернуться на Пушкарскую отпадало. К тому же Чингиз оставил общагу и снял отличную квартиру на улице Рубинштейна с окнами в тихий двор, телефоном и ванной комнатой…
Чингиз уже жалел, что задержался в Москва. Балашов отлично сработал, и никаких поправок не требовалось. Что касается визита на биржу, то можно повременить — главное, уехать, удрать из Москвы, от этих грязных, разбитых улиц, от этих несчастных людей — там, в Ленинграде, как-то светлее, чище, во всяком случае, там дом…
Вниз, от Пушкинской площади, навстречу Чингизу спускались две тетки в замызганных рабочих куртках