Илья Рынжа – Зеркало и класс бесполезных. Часть 1 (страница 2)

«Ну так, — Адамай взял указку, повертел её, поставил на стол. — Способности... это... ну, они у всех разные. Кто-то может стрелять огнём, кто-то летать, а кто-то... ну, как вы». «Как мы — бесполезные, — сказал Дима с горечью. — Мы знаем. Нам уже сто раз говорили». «Я не то хотел сказать, — Адамай замахал руками. — Я хотел сказать, что... что... ну, каждая способность... она... того... имеет значение. Даже если кажется, что нет». «Правда? — Аня встала. — И моя имеет значение? Я могу только орать так, что у всех уши закладывает. И у меня самой. После этого у меня голова болит два часа. И носом кровь идёт. Как это поможет в бою?» «Ну... — Адамай замялся. — Ты можешь... э-э... отвлечь врага?» «Отвлечь? — Аня рассмеялась. — Отвлечь! Гениально. А потом он меня убьёт, пока я буду кровью истекать». «Аня, сядь, пожалуйста», — попросил Адамай. «Нет, — она скрестила руки. — Вы — герой ранга А. Докажите, что вы не просто фальшивка, которую к нам сослали, потому что никто больше не согласился». «Я... я не фальшивка», — тихо сказал Адамай. «Тогда покажите!»

Аня глубоко вздохнула. Адамай понял, что сейчас произойдёт, за секунду до того, как это случилось. Он хотел сказать «не надо», но не успел. Аня закричала. Это был не обычный крик. В нём была сила, от которой воздух стал плотным, как желе. Волна ударила в стёкла, и два окна разлетелись одновременно. Осколки брызнули на пол, зазвенели, застучали по партам. Адамай, который стоял ближе всех, получил волной в грудь, отлетел назад, взмахнул руками, зацепился ногой за стул и рухнул на пол вместе с этим стулом. Указка вылетела и со стуком покатилась в угол.

Тишина. Звон в ушах. Пыль от осыпавшейся штукатурки. Адамай лежал на спине, глядя в потолок, и понимал, что из левой ноздри течёт кровь. В ушах гудело. Где-то далеко, как сквозь вату, он услышал испуганный голос Лины: «Ой... он, кажется, без сознания». «Нет, — прошептал Адамай. — Я в сознании». Он сел, потрогал лицо, посмотрел на кровь на пальцах и слабо улыбнулся. «Извините, — сказал он. — Я испугался». «Вы... вы испугались?» — переспросил Дима с недоумением. «Да. Очень громко. И неожиданно», — Адамай встал, отряхнулся. — «Аня, ты... ты молодец. Но в следующий раз предупреждай. У меня сердце слабое». «У героя ранга А — слабое сердце?» — Аня теперь выглядела не злой, а растерянной. Она явно ожидала, что учитель разозлится или хотя бы сделает замечание. А он извинился. «Ну, у всех есть недостатки», — Адамай вытер кровь рукавом. — «Так. Урок, наверное, на сегодня всё. Окна... ну, это... я скажу директору, что сам разбил. Не переживайте».

Дети молчали. Адамай собрал указку, поправил рюкзак и вышел из класса, споткнувшись в дверях в последний раз.

Перемена началась с того, что Дима решил уйти. Не то чтобы он планировал побег заранее — просто после такого «урока» ему стало окончательно ясно, что этот пансион — последняя помойка, а новый учитель — даже хуже предыдущих. Тот хотя бы пил и не притворялся. А этот... этот извинялся. За то, что его оглушили. Какой герой так делает? Дима тихо выскользнул из столовой, где остальные дети с остервенением ковыряли гречку, и направился к воротам. Охранник куда-то отлучился — может, в туалет, может, спать. Калитка была не заперта. Дима уже взялся за ручку, когда сзади раздалось: «Эй. Ты куда?» Он обернулся. Адамай стоял в трёх метрах, держа в руках чей-то забытый бутерброд и выглядел так, будто сам не понимал, как здесь оказался. «Не ваше дело», — бросил Дима и дёрнул калитку. Она не поддалась. Он дёрнул сильнее. Закрыто. Охранник, видимо, всё-таки запер перед уходом.

«Ну, — Адамай сделал шаг вперёд. — Ты это... не надо. Правда. Первый день — а ты уже сбегаешь. Дай шанс. Мне. Им. Себе, в конце концов». Дима развернулся, и в его глазах было столько злости, сколько может накопиться за год насмешек, обид и фраз «твоя сила — притягивать ложки, это даже не смешно». «Шанс? — сказал он, чеканя каждое слово. — Вы — клоун. Вы упали со стула. У вас пошла кровь из носа. Вы сказали "я испугался". Какой шанс вы можете дать?» Адамай открыл рот, чтобы ответить, но Дима уже не слушал. Он пнул калитку ногой, потом ещё раз, потом кулаком. «Да пошли вы все! — закричал он. — И эта школа, и ваши уроки, и моя гребанная сила, которая никому не нужна!» Адамай вдруг замер. Не потому, что испугался. А потому, что внутри него что-то щёлкнуло. «Зеркало» сработало само — без спроса, без предупреждения. Он чувствовал, как в него вливается чужое раздражение, чужая злость, чужое отчаяние. Это было похоже на глоток ледяной воды — горло сжалось, кулаки сами сжались, а в голове зазвучал чужой голос: «Никому не нужен... никому... пошли все...»

Адамай попытался остановиться, но не смог. Он развернулся и с размаху ударил ногой по стене пансиона. Штукатурка треснула и посыпалась. Ещё удар — теперь кулаком. И ещё. «Да пошли вы все! — заорал он голосом, в котором не было ни капли его обычной растерянности. — Да пошли вы!» Дима отшатнулся. Он смотрел, как учитель, который минуту назад мямлил и заикался, теперь с нечеловеческой силой крушит стену, и в глазах у этого учителя горел тот же огонь, что минуту назад был в глазах самого Димы. Только сильнее. Намного сильнее. «Адамай... — тихо сказал Дима. — Адамай, хватит». Но Адамай не слышал. Он ударил снова — и в стене образовалась дыра, в которую можно было просунуть руку по локоть.

А потом так же внезапно, как начал, он остановился. Посмотрел на свою окровавленную руку. Посмотрел на дыру. Посмотрел на Диму, который стоял бледный как полотно. И лицо его — боевое, чужое, страшное — вдруг сменилось обычной, родной растерянностью. «Ой, — сказал Адамай. — Я... это... Я не хотел. Простите». Он развернулся и почти побежал — прочь от калитки, прочь от Димы, прочь от того, кем он только что стал. Добежал до туалета на первом этаже, захлопнул за собой дверь, сел на пол, обхватив колени. Руки дрожали. Из разбитых костяшек сочилась кровь. «Короче, — прошептал он в пустоту. — Короче, Адамай, ты дурак. Полный дурак». Он закрыл глаза и прислонился головой к холодной плитке.

Тем временем в столовой, когда гречка была доедена, а окна затянули плёнкой, дети собрались в спальне на втором этаже. Аня сидела на подоконнике, Дима — на кровати, глядя в пол, Коля — в углу, Женя — развалившись на чужой койке, Лина — на стуле, поджав ноги. «Он псих», — сказал Коля первым. «Нет, — тихо ответил Дима. — Он... не знаю. Я хотел уйти. Он пытался меня остановить. А потом...» — он замолчал, подбирая слова. «Потом он стал тобой», — сказала Лина. Все повернулись к ней. «Что значит — стал тобой?» — спросила Аня. Лина задумалась, глядя в стену невидящими глазами. «У него способность — зеркало. Он копирует не только силы. Он копирует всё. Эмоции, привычки, манеру речи. Когда Дима разозлился, Адамай... отразил эту злость. И она была в сто раз сильнее, чем у Димы. Потому что он не умеет фильтровать. Он просто берёт и становится другим человеком». В комнате повисла тишина. «Я видела его ауру, — продолжила Лина тихо. — Сначала он был серо-голубой. Растерянность и страх. А когда начал бить стену... он стал чёрно-красным. Я такого цвета никогда не видела. Это было как... как будто внутри него сидит кто-то огромный. И смотрит. Не он. Кто-то другой». «Он идиот?» — спросил Коля, но в его голосе уже не было презрения. Скорее, недоумение. «Не знаю, — ответил Дима. — Но когда он на меня посмотрел... перед тем как убежать... я понял, что он боится себя больше, чем мы боимся его». Аня спрыгнула с подоконника. «Значит, завтра посмотрим, — сказала она. — Если он снова начнёт мямлить — значит, он просто слабак. А если нет...» Она не договорила. Все и так поняли. Если нет — значит, в этом пансионе поселилось нечто, с чем никто из них не знает, как обращаться. Даже сам Адамай.

А в туалете на первом этаже Адамай сидел на полу, сжимая разбитые костяшки, и тихо бормотал: «Спокойно. Всё нормально. Ты просто копирнул чужую злость. Это не ты. Это он. Ты — это ты. Ты — Адамай. Ты — простак. Ты — никто. И это... это хорошо. Потому что если ты кто-то... то ты страшный». Он поднял голову и посмотрел на своё отражение в мутном зеркале над раковиной. Из зеркала на него смотрел парень с испуганными глазами, разбитой губой и кровью на футболке. «Короче, — сказал он отражению. — Завтра будет новый день. И, может быть, я не убью никого случайно. Может быть». Он выключил свет и остался сидеть в темноте. За дверью слышались шаги — кто-то прошёл, остановился, постоял и ушёл. Адамай не пошевелился. Ему казалось, что если он сейчас встанет и выйдет, то снова станет не собой. А кем — он не знал. И боялся узнать.

Акт второй. АНЯ И ВИБРАЦИЯ

Ночь Адамай провёл в своей комнате — бывшей кладовке, где вместо кровати стояла раскладушка, а вместо шкафа торчал ржавый стеллаж с методичками ещё советских времён. Он не спал. Сидел на раскладушке, сжимая и разжимая разбитые костяшки, и слушал, как за стеной гудит вентиляция. В голове крутились обрывки чужих эмоций — злость Димы, его отчаяние, его крик «да пошли вы все». Адамай знал, что «Зеркало» уже отпустило чужую личность, но осадок остался. Как после дешёвого кофе — горько и хочется выплюнуть, но некуда. Он посмотрел на свои руки. Кровь засохла, но костяшки опухли. Надо бы перевязать, но бинтов не было, а идти к медсестре в первый же день — значит признать, что он не справляется. «Короче, — сказал он сам себе шёпотом, — завтра я буду нормальным. Буду улыбаться. Буду говорить правильно. Не буду никого копировать. Не буду...» Он не договорил, потому что врать самому себе было бесполезно. Он всегда копировал. Это было как дышать. Как моргать. Как чувствовать чужую боль и делать её своей.