Илья Рынжа – Зеркало и класс бесполезных. Часть 1 (страница 3)
Утром Адамай выглядел так, будто его переехал грузовик, а потом грузовик вернулся и переехал ещё раз. Под глазами — синяки, на губе — запёкшаяся кровь, футболка с выцветшим котом в пятнах и дырах. Он натянул сверху второй слой — старый свитер, который помнил ещё студенческие годы, и побрёл в столовую. Дети уже сидели за длинным столом. Аня пила чай, Дима ковырял кашу, Коля молча жевал хлеб, Женя красил ногти в зелёный (ногти тут же стали зелёными, и он довольно улыбнулся), а Лина смотрела на Адамая с таким выражением, будто видела его насквозь. Что, в общем, было правдой. «Вы не спали», — сказала Лина вместо приветствия. «Спал, — соврал Адамай, садясь за стол и тут же опрокидывая кружку с компотом. — Вот. Сплю вообще как сурок. Только что проснулся. Очень бодрый». Компот растёкся по столу лужицей и начал капать на штаны. Адамай не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Аня фыркнула, но в этом фырканье уже не было вчерашней агрессии. Скорее, усталое любопытство. «Слушайте, — сказала она, отодвигая тарелку. — Вы вчера стену проломили. Кирпичную. Голыми руками. И при этом боитесь компота?» «Я не боюсь, — обиделся Адамай. — Я просто... неуклюжий. Это разные вещи». «Неуклюжий герой ранга А», — протянул Коля скептически. Адамай вздохнул, собрал лужицу компота салфеткой (салфетка порвалась, компот потек ещё сильнее) и сказал: «Сегодня у нас будет практическое занятие. В спортзале. Кто придёт — тот узнает, почему его сила не бесполезна». Он встал, споткнулся о ножку стула, выругался шёпотом и вышел, оставив после себя мокрое пятно на стуле и всеобщее недоумение.
Спортзал пансиона «Тихий Угол» был таким же старым, как и всё здание. Пол из прогнивших досок, баскетбольное кольцо без сетки, маты, которые помнили ещё выпускников девяностых, и запах пота, въевшийся в стены намертво. Адамай пришёл первым и встал в центре, закрыв глаза. Он не молился. Он просто пытался собрать себя в кучу — разрозненные кусочки чужих привычек, чужих эмоций, чужих движений, которые налипли на него за вчерашний день. Дима уже не кричал внутри, но его раздражение осталось где-то под рёбрами — маленький колючий комок. Аня со своим криком отозвалась звоном в ушах, который не проходил до сих пор. Даже Лина оставила след — серо-голубую дымку чужой тревоги, которую Адамай никак не мог выдохнуть. «Короче, — сказал он пустому залу. — Я — Адамай. Я — учитель. Я — герой. Я не боюсь. Я не боюсь. Я...» Дверь скрипнула, и он замолчал.
Первой вошла Аня. За ней — Дима, потом Женя, потом Лина. Коля приплелся последним, засунув руки в карманы и делая вид, что ему всё равно. «Все здесь, — сказал Адамай, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Отлично. Сегодня мы будем работать с Аней». Аня подняла бровь. «С чего вдруг?» «С того, — Адамай сделал глубокий вдох, — что твоя сила — самая громкая. И самая... того... разрушительная. Если я смогу показать тебе, как ею пользоваться без вреда для себя — остальным будет проще». Он подошёл к стене, где висела старая боксёрская груша, и отодвинул её в сторону. «Встань сюда, — он показал на центр зала. — И крикни. В меня». Аня замерла. «В вас? Вы с ума сошли? Я вчера окна выбила. У вас кровь из носа шла». «Сегодня не пойдёт, — Адамай улыбнулся, но улыбка получилась кривой и неуверенной. — Я подготовился. Кричи». Он встал напротив, ноги на ширине плеч, руки опущены. В его гладах мелькнуло что-то — то ли страх, то ли решимость. Аня колебалась секунду, потом глубоко вздохнула и закричала.
Волна ударила Адамая в грудь, но на этот раз он не упал. Он пошатнулся, сделал шаг назад, потом второй — и устоял. Из ушей потекла тонкая струйка крови. Он не обратил на это внимания. Потому что в ту секунду, когда крик достиг его, «Зеркало» сработало. Адамай почувствовал, как чужой звук вливается в него, становится его звуком, его вибрацией, его болью. Он копировал способность Ани — не просто «громкий крик», а сам механизм: как воздух сжимается в горле, как голосовые связки вибрируют с частотой, от которой трескаются стёкла, как резонанс бьёт по внутренним органам. И в ту же секунду он понял то, чего не понимала Аня. «Твоя сила, — сказал он, и голос его звучал странно — низко, ровно, без обычного заикания. — Твоя сила не в громкости. Она в вибрации. Ты не кричишь. Ты заставляешь воздух дрожать с такой частотой, что он разрушает всё на своём пути. Но ты направляешь этот крик наружу. А надо направлять... вот так».
Он повернулся к стене, вдохнул и издал короткий, резкий звук — не крик даже, а щелчок, но в этом щелчке была такая сила, что стена перед ним покрылась сетью трещин. Трещины разбежались во все стороны, как паутина, и из них посыпалась штукатурка. Аня отшатнулась. Дима выронил ложку (он принёс ложку на всякий случай, чтобы проверить свою силу, но сейчас забыл о ней). Женя стал белым — не от страха, а специально, сливаясь со стеной. Даже Коля подался вперёд, впервые за всё время проявив интерес. «Видишь? — Адамай повернулся к Ане. В его глазах всё ещё горел тот чужой, ледяной огонь, который дети видели вчера у калитки. — Ты можешь обрушить здание. Можешь остановить сердце врага одним звуком на нужной частоте. Можешь...» Он вдруг замолчал, моргнул, и огонь погас. Обычный Адамай — растерянный, заикающийся, с кровью из ушей — вернулся на место. «Ой, — сказал он. — У меня, кажется, уши текут. Это нормально?» Аня смотрела на него огромными глазами. «Вы... вы только что... вы скопировали мой крик?» «Ну да, — Адамай вытер ухо рукавом и поморщился от боли. — Это же моя сила. Зеркало. Я копирую всё. Даже то, что не надо. Например, сейчас я ещё и твою привычку грызть губу скопировал, когда нервничаешь. Видишь? — он показал на свою нижнюю губу, на которой действительно выступила кровь. — Я не хотел. Просто само». Аня не знала, что сказать. Она привыкла, что её силу называют бесполезной, опасной только для неё самой, никчёмной. А этот странный парень в свитере с дырками взял и за секунду сделал из её «бесполезного крика» оружие, способное разнести стену.
«Теперь твоя очередь», — сказал Адамай, снова становясь серьёзным на миг. Он подошёл к Ане, взял её за плечи и развернул к стене. «Не кричи в воздух. Кричи в стену. Представь, что твой голос — это кулак. Не широкий, а точечный. Сконцентрируй звук в одной точке». Аня попробовала. Получился обычный громкий крик, от которого заложило уши у всех присутствующих, но стена даже не шелохнулась. «Нет, — Адамай покачал головой. — Ты распыляешь. Соберись. Представь, что ты не кричишь, а... ну, как плюёшься звуком. Только не плюйся, это негигиенично. Короче, попробуй ещё раз». Аня попробовала ещё. Потом ещё. С каждым разом крик становился короче, резче, и наконец на пятый раз стена дрогнула — от неё отвалился маленький кусочек штукатурки. «Получилось! — закричала Аня и тут же закашлялась — горло саднило. — Получилось!» «Молодец, — Адамай улыбнулся. — Теперь тренируйся. Каждый день. Когда научишься пробивать стену с трёх метров — перейдём к движущимся целям». Он хотел сказать что-то ещё, но вдруг пошатнулся и схватился за голову. «Всё нормально, — пробормотал он, видя испуганные лица детей. — Это просто... откат. Когда копируешь чужую силу, она остаётся во мне на несколько часов. Сейчас у меня в голове твой крик, Аня. Он гудит, как... ну, как поезд. Только громче». Он опустился на мат, закрыл глаза и сидел так минут пять, пока дети молча смотрели на него. Потом встал, отряхнулся и сказал своим обычным, растерянным голосом: «Так. Урок окончен. Все свободны. Кроме Ани — ты останься, я покажу тебе дыхательное упражнение, чтобы горло не болело».
Дети разошлись. Дима — задумчивый, Женя — переливающийся всеми цветами радуги, Коля — с обычным мрачным лицом, но в глазах его впервые мелькнуло что-то похожее на надежду. Лина задержалась у двери, посмотрела на Адамая и Аню и тихо сказала: «Твоя золотая точка стала больше. Совсем чуть-чуть. Но больше». Адамай не ответил. Он учил Аню правильно дышать — вдох носом, выдох через сжатые зубы, чтобы звук шёл не широко, а узко, как лезвие. Аня слушала внимательно, впервые за долгое время чувствуя, что её сила — это не проклятие. «А вы, — спросила она вдруг, — вы всегда таким были? Ну... растерянным?» Адамай замялся. «Я не знаю, — сказал он честно. — Я помню себя только в чужих отражениях. Каждый раз, когда я кого-то копирую, я на секунду забываю, кто я. А потом собираю себя заново. Из кусочков. Иногда не все кусочки на месте». Аня посмотрела на его разбитые костяшки, на кровь из ушей, на синяки под глазами и вдруг поняла, что этот странный, неуклюжий, заикающийся парень — возможно, самый сильный и самый сломанный человек, которого она встречала. «Тогда, — сказала она, — я научу вас собирать кусочки. Взамен на то, что вы научите меня кричать правильно». Адамай улыбнулся. Впервые за долгое время — не криво, не вынужденно, а просто. «Договорились», — сказал он.
Вечером, когда дети разошлись по спальням, а пансион затих, Адамай сидел на подоконнике в коридоре и смотрел на звёзды. В руке он держал блокнот — потрёпанный, в кляксах, исписанный мелким почерком. Он открыл его на новой странице и написал: