Илья Петрухин – Parallel 2 (страница 3)

– Подожди… – Голос Веры прозвучал хрипло, едва слышно, но Волков, стоявший к ней спиной, вдруг замер. – Я помню… Это был не несчастный случай!

Он медленно обернулся. На его лице все еще держалась маска снисходительного превосходства, но в глазах что-то дрогнуло. Мелькнуло. Спряталось.

Вера смотрела на него – и видела насквозь. Видела сквозь годы, сквозь ложь, сквозь его ученые регадии и отеческую заботу. Видела убийцу.

– Ты специально превысил мощность! – Голос крепнул, набирал силу, хотя процесс разделения все еще рвал ее на части. – Ты хотел уничтожить нас обеих! Чтобы скрыть свидетельства!

Волков дернулся, как от пощечины. Его холеное лицо пошло красными пятнами – гнев всегда был его слабым местом, той трещиной в броне, которую Вера интуитивно чувствовала, но никогда не могла использовать.

– Глупости! – выплюнул он. – Я пытался создать совершенный проводник! Вы были бракованным материалом, и я…

– Нет! – перебила Вера, и в голосе ее вдруг прорезалась сталь, которой никто – и она сама в первую очередь – в ней не подозревал. – Ты обнаружил, что мы можем видеть твои настоящие планы! Мы были детьми, мы не понимали, что видим, но ты испугался. Ты испугался, что мы расскажем. И решил нас устранить!

Волков открыл рот, чтобы ответить, чтобы уничтожить ее слова своим авторитетом, своей ложью, своим безумием, – но в этот момент дверь с грохотом влетела внутрь.

Маркиз ворвался первым – взъерошенный, злой, с пузырем искаженной реальности вокруг тела, который плавил воздух и заставлял дрожать голографические панели. За ним, тяжело дыша, бежал Лебедев, сжимая в руке какой-то тяжелый инструмент, подобранный по дороге.

– Держись! – крикнул Лебедев, увидев Веру. – Мы вытащим тебя!

Маркиз не тратил слов на крики. Он просто шагнул вперед, и его поле стабильности ударило по аппаратуре, как кувалда по тонкому стеклу. Голограммы замигали, запищали, пошли помехами. Нейроинтерфейсы заискрили, выплевывая синие разряды прямо в воздух.

– Нет! – заорал Волков, бросаясь к пульту. – Вы не понимаете, что делаете! Процесс нельзя прерывать!

– Процесс нельзя было начинать! – рявкнул Лебедев, заслоняя собой дочь.

Началась свалка. Люди в белом пытались перехватить Маркиза, но его поле швыряло их в стороны, как тряпичных кукол. Волков вцепился в пульт, пытаясь сохранить настройки, сохранить свой драгоценный эксперимент, сохранить власть над тем, что считал своим творением.

А Вера смотрела на Аню.

В этом аду из криков, искр и синего света они смотрели друг на друга – две одинаковые девочки, разделенные метром пространства и двадцатью годами лжи. В глазах Ани больше не было того жуткого спокойствия. Теперь в них плескалось что-то другое. Страх? Растерянность? Или тоже – понимание?

Вера вдруг поняла, что должна сделать выбор.

Она могла позволить Маркизу вырвать ее из кресел, сломать процесс, спасти ее тело и ее жизнь. Но тогда Аня останется здесь. С Волковым. Пустая оболочка, лишенная всего, что делало ее человеком, – игрушка в руках безумца.

Или…

Вера закрыла глаза.

Шум боя отдалился, стал тише, словно кто-то убавил громкость мира. Осталось только одно – пульс. Стук сердца. Ее собственного сердца, которое билось в груди, и второго сердца, которое билось где-то рядом, в такт, в унисон, как билось всегда, с самого рождения.

– Прости меня, сестра.

Она не знала, слышит ли Аня эти слова. Она не знала, дойдут ли они сквозь рев аппаратуры и крики дерущихся людей. Но она знала, что должна это сделать.

Вера перестала сопротивляться.

Но вместо того чтобы позволить процессу разделения просто вырвать из нее Анину часть, она сделала нечто иное – то, что было за пределами волковских расчетов, за пределами его науки, его амбиций, его безумия. Она перенаправила поток.

Все, что было общим. Все воспоминания, которые они делили на двоих. Все моменты счастья и боли, все тайны, все страхи, все надежды – Вера отдавала это Ане. Каждую песчинку общей жизни. Каждый вздох, каждую слезу, каждую улыбку.

Себе она оставляла только одно.

Себя.

То неуловимое, невыразимое, единственное, что делало Веру – Верой, а не чьей-то копией, не чьим-то отражением, не временным сосудом. Свое собственное «я».

Аппаратура взвыла, захлебнулась, выплюнула сноп искр. Аня в соседнем кресле дернулась, выгнулась дугой – и затихла.

Тишина.

Волков замер у пульта. Маркиз замер с занесенной для удара рукой. Лебедев замер, не добежав двух шагов. Даже люди в белом застыли, глядя на два кресла, в которых происходило что-то неподвластное их пониманию.

Аня открыла глаза.

Она смотрела на Волкова. И в этом взгляде не было ни прежнего жуткого спокойствия, ни покорности, ни той древней тоски, с которой она ждала своего воскрешения. В этом взгляде была ненависть. Чистая, вымороженная, кристальная ненависть человека, который только что узнал, что вся его жизнь – ложь.

– Ты… – Голос Ани звучал хрипло, непривычно – она будто училась говорить заново. – Ты обманывал нас все эти годы…

Волков попятился. Впервые за все время Вера видела на его лице не гнев, не раздражение, а самый настоящий, животный страх.

– Этого не может быть… – прошептал он. – Процесс… программа… я все рассчитал…

Портал в углу зала, поддерживаемый энергией аппаратуры, дрогнул. Без подпитки сознания Веры, без той чудовищной силы, которую Волков выкачивал из нее все это время, разрыв в реальности начал схлопываться. Синее сияние мигало, пульсировало, сжималось в точку.

– Что ты наделала?! – заорал Волков, бросаясь к Вере. – Ты разрушила все! Десятилетия работы! Эволюцию человечества!

Маркиз перехватил его на полпути, отшвырнул в сторону, как надоедливую муху.

– Уходим! – крикнул он. – Портал сейчас рванет!

Лебедев рванул к Вере, начал отстегивать ремни, срывать нейроинтерфейсы. Его руки дрожали – от напряжения, от страха, от облегчения.

– Жива… – бормотал он. – Жива, девочка моя… Слава богу, жива…

Вера не могла пошевелиться. Тело не слушалось, мышцы превратились в кисель. Но она смотрела на Аню, которую Маркиз уже подхватывал под руки, вытаскивая из соседнего кресла. Смотрела – и видела там себя. Не отражение. Не копию. А ту, кого потеряла двадцать лет назад и только что обрела вновь.

Аня перехватила ее взгляд. И впервые за все время – впервые с момента своего появления из портала – она улыбнулась по-настоящему. Не той жуткой, чужой улыбкой, а своей собственной. Той, которую Вера помнила с детства.

– Бежим, – сказала Аня. – Вместе.

Они побежали.

Портал за спиной взорвался синим пламенем, поглощая аппаратуру, пульты, людей в белом и Волкова, который все еще пытался что-то кричать, цеплялся за остатки своей разрушенной мечты. Но команда уже неслась по коридорам, прочь из этой стерильной белой преисподней, прочь от лжи, прочь от прошлого.

Вера бежала последней. Ноги подкашивались, перед глазами плыло, но она бежала. Потому что впереди бежала Аня. Потому что Маркиз прикрывал отход. Потому что отец поддерживал под руку.

И потому что впервые в жизни она точно знала, кто она такая.

Вера.

Просто Вера.

Слезы текли по щекам, смешиваясь с потом, разъедая глаза. Она плакала – от боли, от потери, от того, что пришлось отдать сестре все общее, что у них было. Но внутри, глубоко-глубоко, там, где не достанут никакие нейроинтерфейсы и никакие безумные ученые, разрасталось тепло.

Облегчение.

Она наконец обрела себя.

Глава 2

РАЗРЫВ

Обратный переход через портал был сущим адом. Синие всполохи рвали пространство в клочья, реальность плыла, и Вера несколько раз ловила себя на мысли, что они могут просто не долететь, не доползти, не допрыгать до той стороны, где остался их мир – пусть старый, пусть поломанный, пусть с тусклыми лампочками и вечно барахлящим оборудованием, но свой.

Долетели.

Упали на пол лаборатории все разом, как мешки с картошкой. Портал за спиной схлопнулся с тошнотворным чвакающим звуком, оставив после себя лишь запах озона и противный звон в ушах.

Несколько минут никто не мог пошевелиться. Маркиз первым приподнялся на локтях, оглядел товарищей – вроде все живы, все дышат, руки-ноги на месте. Лебедев сидел, прислонившись спиной к стене, и держался за сердце – лицо серое, губы синие, но живой. Вера лежала на полу, раскинув руки, и смотрела в потолок, пытаясь понять, почему он не белый и стерильный, а обычный, с паутиной в углу и следами протечек.

И Аня.

Аня сидела в углу, поджав ноги к груди, и смотрела в пустоту.

Кто-то – кажется, Маркиз – накинул на нее одеяло. Старое, клетчатое, из тех, что валялись на диване в комнате отдыха. Аня даже не пошевелилась, когда ткань коснулась плеч. Она просто сидела и смотрела. Сквозь стену. Сквозь время. Сквозь саму себя.

Вера с трудом села. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна. Она посмотрела на Аню – и сердце сжалось.