Илья Петрухин – Parallel 2 (страница 4)

Это была не та Аня, которая вышла из портала в белой базе с улыбкой победительницы. И не та Аня, которую Вера помнила по детским фотографиям и общим снам. Это был кто-то третий. Кто-то, кого не существовало раньше. Кто-то, кого Вера создала сама, перенаправив поток воспоминаний, отдав сестре общее прошлое и оставив себе только себя.

– Ты… – Голос Веры прозвучал хрипло, надтреснуто. Пришлось откашляться и начать заново. – Ты помнишь что-нибудь?

Аня не сразу ответила. Несколько долгих секунд она продолжала смотреть в стену, и Вера уже решила, что ответа не будет. Но потом губы Ани шевельнулись.

– Я помню боль.

Голос был тихим, ровным, лишенным интонаций. Так говорят люди, которые только что научились складывать слова в предложения. Так говорят, когда читают вслух незнакомый текст.

– Предательство. – Аня чуть наклонила голову, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. – И твой голос… который всегда был со мной в темноте.

Вера замерла.

– Мой голос?

Аня медленно, очень медленно повернула голову. Ее глаза встретились с глазами Веры – и в них не было ничего. Ни любви, ни ненависти, ни узнавания, ни отчуждения. Только слабый, едва теплящийся огонек где-то на самом дне.

– Ты говорила со мной. – Аня наморщила лоб, словно пытаясь ухватить ускользающее воспоминание. – Когда было страшно. Когда было больно. Когда я думала, что умру. Ты говорила… что все будет хорошо.

Вера почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она не помнила этого. Или помнила? Где кончались ее воспоминания и начинались те, что она отдала сестре? Где та грань, за которой они переставали быть двумя половинами одного целого и становились двумя разными людьми?

– Я не знаю… – прошептала Вера. – Я не помню, чтобы говорила это.

– Ты говорила, – просто ответила Аня и снова отвернулась к стене. – Я помню.

Лебедев, кое-как поднявшись на ноги, уже копался в приборах. Его руки дрожали – от пережитого шока, от возраста, от напряжения, – но он упрямо подключал какие-то датчики, сканеры, считыватели. Маркиз помогал, подавал провода, следил за показаниями.

– Феноменально…

Голос Лебедева прозвучал так, словно старик увидел привидение. Или бога. Или то, во что отказывался верить всю свою научную карьеру.

– Ее нейронные pathways полностью переписаны. – Лебедев уставился на голографический экран портативного сканера, где плясали какие-то немыслимые графики. – Это… это чистый лист.

Вера подошла ближе, пытаясь разглядеть хоть что-то в этом мельтешении цифр и кривых.

– Что это значит?

Лебедев снял очки, протер их дрожащей рукой, водрузил обратно на нос. Посмотрел на Веру. Посмотрел на Аню. Снова на Веру.

– Это значит, дочка, что там, в той базе, ты сделала невозможное. Ты не просто перенаправила процесс. Ты создала новую личность. С чистого листа. С нуля. – Он покачал головой с выражением благоговейного ужаса. – Волков хотел воскресить Аню – ту Аню, что была до катастрофы. А ты… ты родила сестру заново.

Аня не реагировала на эти слова. Она сидела, закутавшись в клетчатое одеяло, и смотрела в стену. Может быть, она слушала. Может быть, нет. Может быть, внутри этого нового, только что созданного сознания бушевали такие бури, каких Лебедев со всеми его приборами никогда не сможет измерить.

Вера опустилась на корточки рядом с сестрой. Осторожно, боясь спугнуть, протянула руку и коснулась ее плеча.

– Аня…

Аня медленно повернула голову. Посмотрела на Веру. И вдруг – впервые за все время – в ее глазах мелькнуло что-то похожее на человеческое тепло. Слабое, неуверенное, робкое, но настоящее.

– Я не знаю, кто я теперь, – тихо сказала Аня. – Я помню вещи, которых не делала. Людей, которых не знаю. Места, где никогда не была. – Она помолчала. – Но я помню твой голос. И это единственное, что не кажется чужим.

Вера сглотнула ком в горле.

– Я научу тебя, – пообещала она. – Всему научу. Кто ты. Кто я. Кто мы были раньше. И кто мы можем стать теперь.

Аня кивнула – едва заметно, одними ресницами.

– Хорошо.

Маркиз переглянулся с Лебедевым. Старик только вздохнул и принялся отключать приборы. Сегодня они сделали достаточно. Сегодня они вырвали у смерти и безумия двоих. А завтра… завтра будет новый день.

А за окнами лаборатории медленно занимался рассвет.

Осколки стекла хрустели под ногами Волкова, когда он медленно обходил место, где всего несколько минут назад стоял квантовый стабилизатор – сердце его установки, гордость его инженерии, плод десятилетий труда. Теперь это была груда оплавленного металла, дымящихся проводов и рассыпанных по полу микрочипов, похожих на конфетти после чудовищного праздника.

– Они уничтожили квантовый стабилизатор.

Голос помощника дрожал. Молодой человек в белом комбинезоне стоял у входа, бледный как мел, и не решался подойти ближе к своему начальнику. Он знал Волкова достаточно хорошо, чтобы понимать: в такие минуты лучше держаться на расстоянии.

Волков остановился. Его спина была прямой, как струна, руки сцеплены за спиной – обычная поза мыслителя, лектора, повелителя. Но костяшки пальцев побелели от напряжения, и на шее вздулась жила.

– Портал невозможно восстановить, – добавил помощник, и голос его сел на последнем слове до шепота.

Тишина.

Длинная, вязкая, страшная тишина. Только гудение умирающих систем где-то глубоко под полом, только потрескивание коротких замыканий в уничтоженном оборудовании, только тяжелое, слишком тяжелое дыхание Волкова.

– Они сделали хуже.

Голос Волкова прозвучал на удивление ровно. Даже спокойно. Помощник вздрогнул – это спокойствие было страшнее любого крика.

– Они украли нашу главную надежду.

Волков медленно повернулся. Лицо его было бесстрастно, как у покойника, но глаза… глаза горели таким холодным, таким ледяным огнем, что помощник непроизвольно сделал шаг назад.

– Девочка. Второй Якорь. Идеальный проводник между мирами. То, ради чего я работал все эти годы. То, что должно было стать ключом к новой эре. – Волков покачал головой, и в этом жесте было что-то пугающе-отеческое. – Они украли ее.

Помощник молчал, боясь даже дышать.

– Но…

Волков поднял палец, словно призывая к вниманию невидимую аудиторию. Палец был тонким, длинным, с аккуратным маникюром – рука ученого, никогда не знавшего физического труда.

– Возможно, это и к лучшему.

Он развернулся и быстрым, решительным шагом направился к резервному компьютеру – единственному, что уцелело в этой мясорубке. Голографический экран загорелся, приветствуя хозяина.

– Если нельзя использовать Якорь… – Волков застучал по клавиатуре, вводя какие-то команды, доступ к которым имел только он один. Его лицо осветилось снизу сиянием монитора, придавая ему сходство с персонажем старых фильмов ужасов – безумным ученым, готовым уничтожить мир ради своих идей. – Придется его сломать.

Помощник сглотнул.

– Сэр… вы уверены? Протокол «Разрушитель»… он же…

– Он единственное, что у нас осталось, – перебил Волков, не отрываясь от экрана. – Якорь, которого нет в моих руках, опаснее любого оружия. Пока девочка жива, пока ее поле стабильности существует, пока она может влиять на реальность, она будет угрозой. Не для меня. Для всего проекта.

Пальцы заплясали по клавиатуре быстрее. На экране замелькали коды доступа, уровни секретности, подтверждения полномочий.

– Если я не могу контролировать источник стабильности, – процедил Волков сквозь зубы, – я сделаю так, чтобы этого источника не существовало вовсе.

Красная надпись вспыхнула на экране: «ПРОТОКОЛ «РАЗРУШИТЕЛЬ». ПОДТВЕРДИТЕ ЗАПУСК».

Волков замер на мгновение. Палец завис над клавишей «Enter».

– Сэр, – рискнул подать голос помощник, – там же люди. Мирные жители. Город. Если мы активируем «Разрушитель»…

– Знаю, – оборвал Волков. И нажал.

Красная надпись сменилась зеленой: «ПРОТОКОЛ АКТИВИРОВАН. ПОИСК ЦЕЛИ…»

Где-то глубоко под землей, в недрах базы «Зеркала», загудели механизмы, которые не запускали никогда – только в теории, только в расчетах, только в страшных снах инженеров. Замигали красные лампы по всему комплексу. Завыли сирены.

– Через шесть часов, – произнес Волков, глядя на экран, где запустился таймер обратного отсчета, – поля стабильности, создаваемые Якорем, начнут разрушаться. Сначала вокруг нее. Потом вокруг всего, что она касалась. Потом… – Он позволил себе тонкую, ледяную улыбку. – Потом реальность сделает всё сама. Хаос – естественное состояние вселенной. Порядок держится только на тонких нитях, которые мы, Якоря, сплетаем. Оборви одну нить…

Он не договорил. И не нужно было.

Помощник смотрел на таймер, отсчитывающий секунды до начала конца, и чувствовал, как холод ползет по позвоночнику ледяными пальцами.

– Они не знают, что их ждет, – тихо сказал Волков, выключая монитор. – Они думают, что победили. Что спаслись. Что увезли с собой надежду. – Он покачал головой с выражением глубокой, искренней жалости. – Бедные, глупые дети. Они увезли с собой смерть.