Илья Петров – Упругая механика бытия (страница 1)
Илья Петров
Упругая механика бытия
Рассказ
Первый укол тревоги Макс ощутил на исходе своего десятого школьного года, когда готовился к зачёту по биологии. Он никак не мог осознать законы генетики по Менделю и решил обратиться за помощью к бабушке, благо она была не кем попало, а целым доктором биологических наук. Макс редко дёргал бабу Лену по учебным вопросам, поэтому она всегда была рада откликнуться.
Она принялась просвещать внука относительно аллелей, скрещиваний и расщеплений признаков, иллюстрируя свой рассказ рисунками соцветий различной формы, которые она аккуратно делала цветными карандашами. На десятой минуте бабушкиного монолога, когда цветами была покрыта добрая половина тетрадного листа, Макс с досадой ощутил, что ничего не понимает. Но не оттого, что ему не хватало базовых знаний, чтобы въехать в смысл повествования, а оттого, что в этом повествовании зияли логические дыры и даже противоречия. Это было совершенно не похоже на бабушку: по этой самой генетике она читала лекции в МГУ и материал знала на отлично.
Макс задал ей пару вопросов про наиболее непонятные вещи. Бабушка стала отвечать, но окончательно запуталась, чем была одновременно смущена и озадачена. Макс не стал её мучить дальше, сделал вид, что всё понял, поблагодарил, улыбнулся и поплёлся продолжать заготовку шпор. Он списал этот странный эпизод на бабушкино утомление: шёл десятый час вечера, и у неё за спиной был насыщенный трудовой день. Ну имеет же право на усталость человек семидесяти четырёх лет от роду.
К тому времени Макс уже больше двух лет жил вдвоём с бабой Леной. Его мать, профессиональная скрипачка, получила приглашение из разряда тех, от которых не принято отказываться: приглашающей стороной был Венский филармонический оркестр. Отец, который имел совместный бизнес с родным братом, отпросился у него на «некоторое время», чтобы поддержать супругу. Но очень скоро столкнулся в Вене со своим одноклассником, который как раз расширял там производство промышленных магнитных датчиков и уговорил отца стать его дистрибьютором в странах Восточной Европы. Посоветовавшись с дядей Андреем, отец согласился. Эта работа предполагала сплошные разъезды, но отец утверждал, что только рад этому, так как сильно засиделся на одном месте в Москве. Ну а дядя Андрей поднанял себе операционного директора, и вроде как не остался внакладе.
Разлучившись с родителями накануне своего пятнадцатилетия, Макс не слишком убивался от тоски по ним: наступал возраст отрицания предков, да и своя собственная жизнь становилась всё более и более интересной. А вот бабу Лену он, как ни странно, не относил к идеологическим противникам. Возможно, потому, что, будучи, как и он, Тельцом, бабушка по всем вопросам имела свою собственную, хорошо аргументированную позицию и частенько оказывалась на стороне внука в его нередких спорах с родителями.
Макс и баба Лена хорошо ладили с самого его детства, когда он проводил как минимум по два летних месяца на её даче в Кратово. Вернее, на их даче с тогда ещё живым и здоровым дедом. Дед обучал внука обращению со столярным инструментом, а бабушка раздавала наряды по садово-огородным работам. Макс обожал первое и не особо любил второе, но знал, что если добросовестно выполнить задание бабы Лены, она отпустит его до самого ужина гулять с друзьями-подругами. Сам того не замечая, на даче он приучался и к дисциплине, и к планированию своего времени, что потом очень помогало ему во время учебного года.
Их кратовские идиллии закончились тем летом, когда Макс перешёл из пятого в шестой. Дед стал жаловаться на боли в животе, и когда на третий месяц жалоб его всё же удалось отконвоировать в поликлинику, быстро выяснилось, что у него терминальная стадия рака желудка. Он сгорел буквально за полгода, никто не успел толком ни понять происходящее, ни привыкнуть к нему.
Так внезапно оставшись без спутника жизни, с которым прожила без малого пятьдесят лет, баба Лена перестала ездить на дачу, где почти всё было сделано золотыми руками ушедшего мужа и слишком явно напоминало о нём, и полностью сосредоточилась на работе, как преподавательской, так и научной. Взяла себе сразу двух аспирантов и не давала им спуску ни зимой, ни летом.
Бабушкина «двушка» в сталинском доме на Ленинском всегда казалась Максу роскошной по сравнению с родительской «трёшкой» в спальном районе. Высоченные потолки с лепниной – это само собой, но были еще и логистические бонусы: при том, что до школы было примерно так же по времени, центр становился гораздо ближе и доступнее. Таким образом, переселение к бабушке совсем не огорчило Макса. Тем более, что у него снова была своя комната в доме, пусть меньшая из двух, зато он в ней чувствовал себя хозяином, а баба Лена имела достаточно такта не указывать ему на то, что хозяин он липовый. Ей нравилось, что внук без особых напоминаний следил за порядком на выделенной ему площади и не только сам заправлял постель, но и по своей воле тщательно пылесосил всю квартиру по воскресеньям. Был почти идеальным квартирантом, разве что пыль со шкафов не вытирал, но у мужчин на это занятие обычно бывает аллергия, с этим грустным законом жизни Елена Аркадьевна примирилась уже давно…
Почти всё лето между десятым и одиннадцатым классом Макс провёл с родителями в Европе. Пока не наступила июльская жара, они умудрились одновременно взять отпуск и устроили отпрыску автомобильный круиз по Австрии, Венгрии и Италии. За три недели они проехали столько интереснейших мест, что к середине круиза голова Макса почти перестала вмещать новые впечатления. Когда же в конце августа, утомлённый последующим двухмесячным торчанием в Вене, он вернулся в Москву, Макс рассказывал бабушке не про Венецию, где целый день лил дождь и невозможно было протолкнуться сквозь толпы китайских туристов, а про ультрамариновую гладь озера Гарда, обрамлённую зубастыми предгорьями Доломитовых Альп, и про средневековую Равенну, с её древними базиликами и похожим на исполинский гриб Мавзолеем Теодориха.
Тогда-то, в последние дни своего последнего школьного лета, Макс снова отметил некоторые странности в поведении бабы Лены. Не вполне осознавая это, он привык к тому, что, будучи человеком науки, бабушка формулирует свои мысли развёрнуто и широко и уверенно оперирует сложными, сочинёнными и подчинёнными конструкциями. А тут вдруг она стала в них будто бы запутываться.
В один из этих дней Макс вернулся с прогулки в начале десятого вечера. Бабушка встретила его с напряжённым видом.
– Ба, что случилось? Вроде не поздно пришёл, – сказал он, покосившись на часы.
– Не поздно, не поздно, я не об этом сейчас.
– А о чём? – удивился Макс.
– Ты уже записался на подготовительные курсы?
– В Универе?
– Нет, в ГБУ «Жилищник».
Макс рассмеялся:
– Двадцать восьмое августа на дворе, там небось еще никто с пляжа не вернулся. В Универе, в смысле. В «Жилищнике»-то все трудятся, это понятно.
– Не обобщай. Я вот, например, вернулась. Вернее, и не уезжала никуда.
– Ну не все же такие хардворкеры как ты, ба, – сказал он с улыбкой и, наклонившись к ней, приобнял за плечи.
– Так, от темы не уходи, пожалуйста. Ты хотя бы позвонил им? Узнал, какие документы нужны?
– Ба, ну дай мне ещё хоть три денёчка догулять. Последние каникулы же ж.
– Вот именно! Не поступишь – и будут последние.
– Ну что ты так разволновалась на ровном месте? Чего не поступлю-то? Я разве тупой? У меня ж гены! Да и вообще, упёрлись мне эти курсы, я лучше олимпиаду затащу и без экзаменов поступлю.
– Максим, – она называла его полным именем только в случае повышенной серьёзности разговора. – Ты сейчас опять пытаешься оперировать терминами, в которых до конца не разобрался, что влечёт за собой выводы, не опирающиеся на… – тут она вдруг запнулась и замерла с озадаченным видом.
– На что? – простодушно спросил Макс, ещё не понявший, что бабушка умудрилась не справиться с этой не самой зубодробительной фразой.
Она вздрогнула:
– А? Что? Прости, я что-то задумалась. В общем, хотелось бы побольше серьёзности. Детство заканчивается.
– Жаль, я б продлил, оно клёвое.
– В армии его точно не продляют. Осознал?
Макс улыбнулся глазами и сделал стандартную мину «паиньки», которая у него получалась отменно. Чертами лица он вышел, в том числе и благодаря бабушкиным генам.
К Новому году отмахиваться от происходящего стало уже совершенно невозможно, и Макс решил поделиться своими наблюдениями с отцом, с которым они время от времени созванивались по телефону, иногда на троих с мамой. Обсудив последние новости, Макс аккуратно спросил:
– А ты с бабушкой-то часто созваниваешься?
– Ну, стараюсь пару раз в неделю, иногда правда закручиваюсь, – чуть виновато ответил отец.
– Ничего не замечал?
– Насчёт того, что она как бы менее складно стала формулировать?
– Ну да, можно и так сказать. Что-то я стал волноваться. Что это может значить?
– Макс, ну слушай, бабушке скоро уже семьдесят пять. Мы, конечно, привыкли к её профессорской чёткости мысли. Но это не так-то просто поддерживать пожилому человеку. Эффект высокой базы.
– А я вот, наоборот, читал, что люди умственного труда меньше подвержены старческим изменениям в деятельности центральной нервной системы.